параллель

Чонин глубоко дышит над Кенсу. Потемневшие от влаги локоны волос клочьями свисают, обрамляя блестящее от пота лицо. Альфа упирается прямыми руками по обе стороны головы Пака и пытается отдышаться, пока сам Кенсу хочет как можно скорее прийти в себя, хотя и получается очень плохо. Его пальцы обессиленно соскользнули по влажным широким плечам к изгибу локтей, ногти впились в бронзовую кожу. Омега резко опускает взгляд куда-то вниз, где его разведенные ноги уже не прижимаются лодыжками к чужой пояснице, а, дрожа, приземляются на поверхность кремового кожаного дивана. Кенсу тут же кривится от боли, пальцы вжимаются в сильные руки с удвоенной силой, на что Чонин шипит и дергает вытянутыми конечностями. «Сука, больно-то как…», — первое, что приходит в голову Кенсу, но так и остается мыслями, озвученными лишь тихим скулежом, который омега не сумел вовремя сдержать. Чонин напрягается, сводя брови от недоумения. Ему показалось, или этот звук действительно был стоном жуткой боли? Судя по сжавшемуся телу Пака – да. Альфа выпрямляется и садится между разведенных округлых бедер, бережно касаясь острой коленки, будто бы привлекая внимание. И Кенсу реагирует, даже кидает на альфу короткий взгляд, но сразу же отводит его, прячет в плавных изгибах сильного тела, потому что… черт, это так непривычно. Еще вчера Чонин не замечал его, а сегодня, прямо сейчас, Пак в его постели, лежит совершенно голый, неприкрытый ничем, словно обнаженный не только телом, но и душой. Действительно, Кенсу чувствует себя так, будто не сумел сдержать своих эмоций, не сумел скрыть чувств, как, впрочем, и всегда. И все это было не каким-то планом или внезапной абсурдной идеей, а обыкновенным желанием поступить именно так, как и поступил Пак. Сначала поцеловать Чонина, а потом и переспать с ним. И каков результат? Вновь стать брошенным? Это как наступить дважды на одни и те же грабли, только в этот раз обойдется не просто разбитым в кровь носом, но и рассеченной головой. И пока стопы саднят он ужасной раздирающей боли, а Кенсу, словно мазохист, сжимает пальчики на ногах, чтобы только не чувствовать того, чего в принципе не должен, ведь пообещал себе не сходить с ума, Чонин тем временем отодвигается, находит на спинке дивана домашние хлопковые штаны, тут же пытается натянуть их, но в глаза бросается нечто красное, похожее на кровь. Альфа замирает, глядит на кровавые разводы сначала недоуменно, потом слегка обеспокоенно и даже испуганно. Но когда Чонин понимает, что это может значить, его прошибает холодный пот. Он переводит расфокусированный взгляд на рвано дышащую от боли омегу, мгновенно натягивает на голое тело штаны и пазлы медленно, но верно складываются перед глазами, показывая, что к чему. — Что за…? — произносит он, пытаясь вспомнить тот момент, который, судя по всему, упустил из виду. Когда он умудрился порвать Кенсу? Это серьезно, Чонин понимает. Он никогда бы не подумал, что сможет настолько увлечься, что забудет об элементарных правилах осторожности в сексе и травмирует партнера. Да такого и не случалось ни разу, не считая тот самый первый раз с Кенсу, но омега был невинен, а сам Чонин слишком неопытен. Вышло все неловко, немного коряво, как, впрочем, и случается в первый раз. — Почему ты не сказал? Я бы остановился, — как-то неуверенно, ведь Ким и сам знает, что остановиться для него наяву было бы гораздо сложнее, чем на словах. Хотя как-то уму непостижимо, если честно. Кенсу давно не девственник, к тому же, наверняка часто имеет половые связи, так как же, спрашивается, Ким смог ему так навредить? — Не знаю. Я не чувствовал, — едва шевеля сухими губами, проговаривает омега. Ему по большей мере все равно, что он лежит тут все еще полностью обнаженный, но сам факт, что перед ним Чонин, а не Сехун, которого он привык видеть в такой роли, немного смущает, поэтому он сквозь боль подтягивает непослушные ноги поближе, сводя их вместе, и пытается хоть как-то скрыть наготу. — Можешь принести мою одежду? — ногти вжимаются в ладони с такой силой, будто готовы проткнуть упругую кожу, впиться в мясо. Больно, черт возьми, нереально больно. — И аптечку. — Добавляет Кенсу, а затем резко цепляется за спинку дивана, когда не очень удачно шевелит ногой, из-за чего стекло, кажется, вгрызлось в кожу еще глубже. — Какая аптечка? — хмурится Чонин, пытаясь быть как можно мягче, ведь виноват не только Кенсу, но и он сам. — Нужно в больницу. — Мне просто нужен пинцет, зеленка и бинт, — Кенсу пропускает мимо ушей все эти странные и даже глуповатые слова, потому что боль туманит голову и частично отнимает слух, — Чонин, пожалуйста, мне больно… принеси скорее. Ким в ступоре. Он не понимает. Совершенно ничего не понимает. Но эти отчаянные просьбы, которые так непривычно слышать из уст по обыкновению грубого омеги, словно теплым медом по горлу, сжимающим сладким спазмом грудную клетку душащим чувством, даже терпким осадком какого-то нежного и теплого желания оберегать и защищать. Чонин никогда не чувствовал себя так рядом с омегами. Он не хотел быть чьей-то опорой, хотя мужчина по своей природе и создан оберегать кого-то. Это и есть основной инстинкт. Вот почему он идет за аптечкой, даже не спрашивая, зачем Кенсу понадобились эти совершенно бесполезные в его ситуации вещи. Пинцет? Зеленка? Что происходит? А Кенсу плохо так, как не было уже давно. Потому что на фоне физической боли подступает вдобавок и моральное удушье. Омега не знает, что делать сейчас, а тем более потом. Как вообще прийти домой с запахом Чонина на собственном теле. Как посмотреть в глаза брату. Как хотя бы сейчас сориентироваться в ситуации и не усложнить ее еще больше. Грудь сжало в тиски от страха, дыхание стало тихим, глубоким и настороженным. Кенсу боится и даже толком не осознает, чего именно, ведь причин быть неспокойным уйма, но все они сходятся к одному и тому же — омега совершил ошибку и теперь не знает, как выпутаться из этого вороха проблем. Больше всего на свете он боится потерять тех, кто дорог. Их понимание, доверие и теплую поддержку. Чонин заходит тихо и внезапно, словно боится нарушить терпкую тишину. Кенсу даже не замечает того, что альфа опускается рядом на корточки и ставит на стеклянный кофейный столик небольшую белую коробку с ручкой. В ушах какой-то непонятный звон, в висках пульсация. И даже самый крохотный и нежный звук отдаётся головной болью. От боли хочется плакать, но Кенсу сдерживается. Лишь закусывает нижнюю губу, дышит то рвано, то глубоко. Тело слегка дрожит. И от холода тоже. Чонин почему-то сразу же чувствует это. Он берет аккуратно сложенный на кресле плед, накрывает им Пака. И просто-напросто боится даже прикоснуться к трясущемуся омежьему телу. Потому что внезапно ему совсем перехотелось делать этому человеку больно, словно именно на боль Кенсу у Чонина выработалась фобия. — Что мне делать? — срывается хриплое с губ Кима. Омега молчит всего полминуты, кажущиеся вечностью. — Есть обезболивающее? — Кенсу думает, что для начала подойдут его «любимые» таблетки, к которым он уже привык настолько, что зачастую они просто не помогают. — Да. — Чонин тут же начинает рыться в аптечке, пытаясь отыскать таблетки, но находит лишь ампулы, что вводит его в ступор — Кенсу боится уколов — это Ким помнит точно. — И пинцет.  — Зачем? — не выдерживает альфа, ведь до сих пор находится в таком недоумении, будто все происходящее — мистика. — Чонин, у меня стекло в ногах. Как прикажешь его доставать? — Кенсу кое-как удается все сказать четко, даже не сбиться из-за периодически подступающих волн боли. Что?! То есть как?! Ким хмурится, приподнимая плед и натыкаясь взглядом на окровавленные стопы, которые до этого не замечал, так как они были прижаты к телу, не было никакого шанс взглянуть даже мельком. По телу прошла дрожь. Каким образом разбитое стекло оказалось в ступнях Кенсу? Он же не пришел босым. — Не двигайся. — Тут же приказывает Чонин, подхватывая коробку и садясь рядом. Он аккуратно касается теплой ладонью лодыжки Кенсу, обхватывает ее и кладет на собственные колени. Пристальный взгляд будущего хирурга тут же принимается тщательно рассматривать повреждения, которые, кстати, оказались довольно-таки серьезными. Заживет во всяком случае не скоро. Он потянулся пинцетом, а затем и железными щипцами за маленьким торчащим осколком. И пока Кенсу орал как мог, царапая ногтями холодную кожу дивана, Чонин вытаскивал из неглубоких ран стеклышко за стеклышком. — Терпи, — строго проговаривает Чонин, дуя на ранки, обмазанные по краям зеленкой, — сейчас перестанет. Ну, не хнычь. — Я не хнычу-у-у… больно! Чонин! — Кенсу откидывается на мягкую подушку, сжимает зубы и думает, какой же он идиот, раз поддался этому хренову состоянию аффекта и поперся по стеклу. — Еще чуть-чуть, — выдувая из легких весь воздух на раны, успокаивает разбушевавшуюся омегу Ким, — недавно в обморочном состоянии лежал. Не кричи. — Это был болевой шок, — шипит он, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не дернуть ногой и не вырвать ее из рук «врача», – ай! Больно, блять! Больно, больно, больно! Уголки глаз тут же увлажнились из-за подступающих слез; Кенсу спрятал лицо в сгибе локтя, пытаясь сдержать порыв и не впиться зубами в лечащую руку Чонина. — Кенсу-я? Омега тут же вздрагивает, услышав женский голос. Неужели за его ором не было слышно даже хлопка закрывающейся входной двери? — Мам? — встрепенулся Чонин, оборачиваясь к проему дверей. — Что происходит? Ты чего раздетый? — госпожа Ким проходит вглубь комнаты, оценивая степень беспорядка. — Почему вещи валяются повсюду? — Здравствуйте. — Подает голос Кенсу, позабыв на мгновение о режущей боли. Он вжимается в диван, ощутив, как сердце в секундном полете ухает куда-то в желудок, заходясь в бешеном стуке. Ведь это люди, которые знают его с детства, которые, считай, вырастили Кенсу вместе с его родителями. И они, конечно, знают, что младший Пак далеко не хороший мальчик, но все же… застать его фактически обнаженного (без пледа), лежащего на диване с запахом собственного сына на теле. — Солнышко, ты так кричал, что случилось? Что с твоими ногами? — женщина внезапно обеспокоилась, рассмотрев, чем, собственно, занимается застывший Чонин. — Стекло? — Я… — Кенсу замялся и смутился, чувствуя, как щеки непроизвольно алеют, — я разбил статуэтку и нечаянно наступил на осколки. Он глупо соврал, потому что как можно нечаянно разбить статуэтку и так же нечаянно наступить на нее, не заметив. — Ужас какой! — спохватилась госпожа Ким, — Чонин-а, ты уже забинтовываешь? Точно вытащил все осколки? Альфа кивнул, прокашлявшись. Его взгляд невольно забегал по комнате в поисках хоть какой-нибудь футболки из всех разбросанных вещей, но, глядя на окружающую обстановку, а особенно концентрируя внимание на скинутой в спешке одежде, Чонин ощутил такой стыд, словно его застукали за сексом. Хотя их ситуация равносильна представленной в воображении. — Тебе лучше? — мама Ким заботливо потрогала лоб Кенсу на наличие температуры и, удовлетворившись ее отсутствием, строго проговорила: — А теперь наведи здесь порядок, Чонин. Сегодня вас обоих ждет серьезный разговор. Я звоню твоим родителям, — тут она оборачивается на омегу, — готовьтесь.