параллель

Чонин сглатывает и невольно опускается с небес на землю под грозным взглядом отца Кенсу. Господин Пак знает младшего Кима с пеленок, больше десяти лет является его тренером, и вроде бы уже давно пора привыкнуть к этому тяжелому мудрому взгляду крепкого альфы, но Чонин, наверное, просто не способен на это, потому опускает взгляд вниз и пытается мысленно согнать мурашки, поползшие по позвоночнику. Кенсу сидит рядом, скрестив руки, словно отгородившись этим от внешних раздражителей. Его лицо не кажется обеспокоенным, скорее даже непринужденно-дерзким, впрочем, как и обычно. Чонин усмехается: этот омега ничего не боится. Ни своего строгого отца, ни брата, ни обеспокоенной матери, которая, пытаясь скрыть то самое беспокойство, смотрит на сына несколько осуждающе и даже пугающе. — Да, мы вмешиваемся в вашу жизнь, — начинает госпожа Ким, бесшумно поставив чашку с чаем на стол, — но это потому, что мы не хотим плохих последствий. Я просто хочу уберечь Кенсу от… — Мам! — хмурится Чонин, который, наконец, нашел в себе силы сопротивляться взгляду отца Пака. — Не нужно меня оберегать! — сквозь зубы и даже немного зло проговаривает Кенсу, — я сам способен отвечать за свои действия. — Не груби. — Вмешивается господин Пак. — Не груби? — иронично переспрашивает омега, — только после того, как вы свернете этот цирк. — Я сказал: не груби. — Теперь очередь младшего Пака попытаться выдержать на себе тяжелый взгляд отца. Кенсу замолчал, но взгляда не отвел. Наверное, он все же единственный, кто способен сопротивляться воле своего отца. Конечно, Чонин не удивлен, он просто не может понять, почему этот стержень настоящего альфы передался омеге, а не Чанелю. Почему даже он иногда стушевывается под давлением Кенсу. Какая-то долбанная ирония судьбы. — Кенсу, я надеюсь, что ты осознаешь, какими могут быть последствия? — госпожа Пак задает вопрос аккуратно и осторожно, чтобы еще сильнее не растормошить шаткие нервы сына. — Да что тут такого?! Это всего лишь секс. Какие последствия? — взрывается омега, — вы все с ума сошли? На улице двадцать первый век! Чонин хватает разбушевавшегося Кенсу за запястье, словно бы пытаясь успокоить, и больно сжимает. Тот сразу же откидывается на мягкую спинку стула, коротко и гневно вздыхая. — Да, но вы все еще подростки, — мягко проговаривает мама Пак, — к тому же, вы даже не встречаетесь. Она знает, что Кенсу нравится Чонин. И что нравится уже очень давно. Это как зияющая дыра в сердце ее сына; маленький недостаток, который он желает скрыть ото всех. Госпожа Пак также знает Чонина и его ветреный характер. Поэтому в желании уберечь младшенького от ошибок даже таким способом не видит ничего плохого. А Чонин тем временем еще больнее сжимает покрасневшее запястье. Не потому, что Кенсу способен взболтнуть лишнее, если его вовремя не сдержать, а из-за размышлений о чересчур волнительных вещах. Например, глупая, но чистейшая ложь. Альфа долго не решается раскрыть рот и так ужасно поступить не только с родителями Кенсу, которых давно считает своей второй семьей, но и со своими собственными. Кажется, даже холодный пот покрывает его тело. А вдруг они не поверят? А если поверят? Что делать дальше? Притворяться? — Мы… — сглатывает, — встречаемся. Казалось, удивленное выражение застыло на лицах не только родителей, но и самого Кенсу, который запросто смог бы провалить эту, как бы точнее выразиться, миссию. Но потом омега отмирает, берет себя в руки и усмехается. Конечно же, он не из тех, кто любит потрепать отцу и матери нервы, но когда те вмешиваются в его личное пространство, Пак немного злится. Чонин ослабляет хватку и выпускает из своей руки чужое запястье. Кенсу из-за этого чувствует себя гадко. Так, словно слово «встречаться» с Чонином лично для него никогда не приобретет реальный смысл. Только в виде шутки или в фантазиях. Почему-то выпущенная рука из ослабевших пальцев Кима в который раз доказала этот подтвержденный некогда факт: он, Кенсу, всего лишь глупый влюбленный омега. Тупой, никчемный и убогий в своих идиотских мечтах. Кажется, даже горечь застыла на нежных стенках глотки. И хотя ухмылка все еще кривит пухлые губы, словно сковав их в спазме, Кенсу чувствует себя так отвратительно, что хочется выблевать не только нутро, но и все эти мерзкие чувства к Чонину. Сорвать с себя кожу, где касались его руки, губы, язык. Вообще к чертям закрыться в своей комнате, опять замкнуться в себе, как пару лет назад. Но перед этим спросить: «почему?». Чем он не заслуживает быть рядом с любимым? Кенсу чувствует, что сорвется. Сейчас. В данный момент. Даже его горло сковало в пока еще невысказанных словах. В груди поднимается какая-то ярость, поначалу казавшаяся маленькой и хрупкой, такой, которую легко можно придушить и утихомирить; глубокое и затягивающее чувство просто взяло в охапку грудную клетку и растормошило все, что там есть, переломав ребра и вспоров мягкие сгустки мышц. Омега ощущает себя уничтоженным. В который раз. И даже не из-за слов или действий Чонина, а от понимания абсурдности происходящего. Это бывает, когда любишь человека, но не можешь быть рядом с ним. — Как давно? — первый нарушает терпкую тишину отец Кенсу. Чонин же складывает в своем уме математические уравнения, где вычисляет процент собственного провала. Из-за этого грозный вопрос сначала пролетает мимо ушей, а потом автоматически преобразовывается в ответ. — Уже почти неделю. — Совершенно необдуманно, а от того и более правдиво. Можно было бы соврать и сказать, что уже месяц, но в какой период жизни засунуть Бекхена, если родители прекрасно о нем осведомлены? И пока нутро Кенсу переворачивается, Ким старается выкрутиться из сложившегося комка проблем, хотя и понятия не имеет, как вести себя дальше. Что вообще делать с младшим Паком?

***

Кенсу ощущает себя более чем неловко в руках Чонина. Хотя сердце и стучит как бешенное, но в голове упорно пульсирует невесть откуда взявшаяся обида. И желание какой-то приторной мести, даже учитывая то, что Пак не привык так с кем-либо поступать. Ким несет его чисто из «супружеского» долга, потому что родители явно уже поженили их в будущем. У Кенсу ранены ноги, а тот, кто, по сути, обязан во всем поддерживать его — Чонин. Даже несмотря на волнами вздымающееся чувство оберегать эту несносную омегу, альфа все еще убеждает себя, что ему совсем не нравится ощущать так близко мягкий и нежный аромат. Прям до дрожи в руках не нравится. Даже до тугого комка внизу живота не нравится. Ладно, признаться, Ким не прочь еще раз трахнуть Кенсу. Даже не просто трахнуть, а держать его в своей постели постоянно и не позволять кому-либо даже словом обмолвиться с этой омегой ровно до тех пор, пока игра в собственника самому Чонину не надоест. И в этом заключается вся абсурдность его мыслей. Ким сажает Кенсу в автомобиль Паков, пристраивается рядом. Хотя вокруг и царит молчание, альфа пытается не обращать на это внимания. Ему интересно лишь, откуда берет свои корни это жалкое желание быть рядом с кем-то, ведь он мог бы просто усадить Кенсу в машину и сказать «чао», но он залез за ним и сидит до настоящего времени, пока сам омега морщится от боли и думает явно не о том, почему Ким так странно себя ведет. Они доезжают до подъезда Паков ровно за пять минут. Медленно останавливаются, что кажется Чонину вечным, и выходят из автомобиля, оставляя сына наедине со своим «парнем». И Ким, ощущая теперь свободу в действиях, резко склоняется к Кенсу с изначальной мыслью подхватить его на руки, но останавливается в непозволительной близости от чужой бледной шеи с созвездиями светлых маленьких родинок, спускающихся от маленького ушка к вороту теплой кофты с круглым вырезом. Запах омеги слишком манящий. Его хочется потрогать пальцами или даже облизать. Альфа дышит им буквально пару секунд, прежде чем сорваться, словно какой-то ротвейлер с цепи, и, обхватив шею одной рукой, коснуться ее губами, едва ощутимо скользнув зубами. Кенсу пахнет слишком открыто и сильно, слишком громко и невероятно близко. Из-за чего Чонин шепчет влажно и глухо: — У тебя скоро течка? А Кенсу, ощущая, как все, что он только что выстраивал в себе, вылавливая из осколков нужное, возводя толстые и высокие баррикады, вновь рушится на глазах, ухая куда-то вниз пульсацией и тяжестью. Но омега все равно не позволяет себе проявления даже малейшего намека на чувства. Он раз и навсегда решил заблокировать это в себе всего несколько мгновений назад. Хотя на долго ли? И сколько раз он обещал это себе? Ровно столько же, сколько обижался на Чонина и прощал его. В мыслях. Ведь наяву перед ним никто и не извинялся, только причиняя еще большую боль. — Да, — сухо отвечает он, подсчитывая, сколько осталось дней, — и что? Он медленно оборачивается вбок, косит наглый взгляд и чувствует сладкий вкус победы: Чонин выглядит удивленно. Кенсу боится реакции брата. Боится его слов или плеснувшегося разочарования в глазах. И боится не потому, что Чанель сейчас в плохих отношениях с Чонином, а из-за чувства долга перед ним. Ведь Чан тот человек, который всегда поддерживал его, когда Кенсу медленно уходил в себя. Брат заступался, был опорой. Он даже врезал единственному лучшему другу, черт, другу детства, с которым у него были настолько доверительные отношения, что омега побоялся бы вмешаться иной раз. Поэтому слишком глупо и подло заявиться сейчас домой с запахом Чонина на теле и с новостями родителей, что он и Ким встречаются уже неделю, мол, поздравь, Чанель. Кенсу психует по пути, пинает парадную дверь коленом, матерится свозь зубы, но тут же кривится, ощущая пальцы Чонина, в который раз за день больно впившиеся в кожу. Но он не смеет винить во всем Кима. Кенсу винит только себя, потому что это именно ему не повезло невзаимно влюбиться, родиться с таким ужасным характером и привычкой разочаровывать в себе дорогих сердцу людей. Только он, тот невоспитанный омега, виноват во всем. Переступая с помощью Чонина порог своего дома, Пак сглатывает. Квартира какая-то пустая, словно брат куда-то ушел. И он было уже вздыхает, ощущая груз беспокойства, мгновенно скатившийся с плеч, но тут же скукоживается под басистым голосом Чанеля: — Черт, Кенсу, куда ты убежал? Я искал тебя везде, — широкая ладонь тянется к младшему брату, но останавливается всего в пяти сантиметрах, так и не коснувшись, — что ты здесь делаешь? Вопрос, обращенный явно к Чонину. — Чанель, давай мы все обсудим на кухне, — госпожа Пак тут же пытается уладить возникшую ситуацию, — поставь пока чайник. Но Чан не слушается, только смотрит с каким-то колким недоумением, смешанным с поднимающейся злостью. — Что происходит? — и Кенсу готов разрыдаться от всего, что навалилось так внезапно; от всего, что придавило и без того фактически бездыханное тело. — Ты не слышал, что сказала мать? — он находит в себе силы на глухой безжизненный голос. Вместо того, чтобы обнять брата, прижавшись и в который раз молча попросить пожалеть своего глупого младшенького, он вновь грубит ему, тем самым пытаясь приструнить, мол, не время сейчас для скандала. Но в Чанеле все же лопается терпение. Разве он не имеет права знать здесь и сейчас, что, черт возьми, происходит?! Почему Кенсу даже в такой ситуации пренебрегает им?! — Разбирайтесь сами. — Сквозь зубы проговаривает он, резко разворачиваясь и исчезая в проеме дверей своей комнаты, которыми, между прочим, хлопает так, что слышно, наверняка, на другом конце города. Кенсу проклинает этот день. Проклинает все, что натворил сегодня. Все, во что вляпался за один жалкий вечер. Это словно черная полоса, когда на хлипкие омежьи плечи вдруг начали сыпаться неудачи одна за другой. И все дело не в иронии судьбы. Все дело в нем, в Кенсу.