параллель

Чанель раздражен настолько, что хочется рвать и метать. Разнести к чертям не только эту комнату, но и квартиру. А еще лицо Чонина, чей запах впитался в тело Кенсу. Того Кенсу, который страдал из-за Кима, который полгода не мог вылезти из той глубокой черной дыры, засосавшей его с головой. Который замкнулся в себе настолько, что даже он, Чанель, не мог понять, что происходит с братом. И что он видит сейчас? Абсурд. Полнейший. Неужели Кенсу настолько слаб перед Чонином, что позволяет такие вольности? Что, каждый раз растаптывая свою гордость, опять подпускает к себе того, кто фактически уничтожил его однажды. Чанель зол сейчас даже на брата, но, что самое странное, на него больше всех. Больше Чонина, который, казалось, единственная причина всего происходящего; больше родителей, которые опять не посвящают его в дела семьи, словно альфа лишний. Будто бы они и без Чанеля в состоянии разобраться. Да что бы они делали, если бы Кенсу был один, без поддержки Чанеля. В одиночку справлялся со всем этим грузом. Ведь любовь хоть и самая большая человеческая глупость, но причиняет боль сильнее всяких колотых ран и пуль. Это что-то глубокое, затягивающее. Гниющее изнутри. Чанель не знает, что такое любовь. Нет, он любит родителей, за Кенсу готов сделать что угодно. Чего бы младшенький не попросил. Но любить кого-то, кто не Кенсу. Кто не отец и не мать. Кто просто какая-то омега или бета. Совершенно чужой человек. Нет уж, увольте. Чанель не способен на это. Проходит примерно полчаса, когда входная дверь закрывается и щелкает главный замок: Чонин ушел. Чанель угрюмо вздыхает, все еще ощущая глухую ярость, вклинившуюся так, что хочется просто вырвать ее из себя и выкинуть, растоптав напоследок. Он не умеет злиться на брата. Он не хочет этого. Но когда дверь в его комнату приоткрывается, впуская тонкий нежный аромат омеги, смешанный со стойким и сильным запахом бывшего лучшего друга, Чан уже не контролирует себя, шевеля сухими губами: — Уйди, от тебя воняет. Он знает, что это жестоко. Но Кенсу еще более жестокий. — Закрой рот, Чанель. — Доносится глухой голос и мягкий хлопок двери. Чан сидит в темноте, разбавляемой светом, льющимся из окна. Напротив черного экрана компьютера и напротив совместной их с Кенсу фотографии в золотистой рамке. — Тебе самому не тошно унижаться? — Чанель мысленно бьет себя по губам. — Блять, ты так говоришь, будто дохрена разбираешься в подобных ситуациях. — Кенсу говорит не со злостью, а даже с какой-то долей вины. — А со стороны не видно? Не видно, что ли, что ты бегаешь за ним, как собачка? Думаешь, никто не замечает? Да все замечают! Все это знают! Кроме тебя, потому что ты все время идешь на поводу, постоянно показываешь ему, что тебя стоит только пальцем поманить. И что на этот раз он сказал? Что наплел? Какие сказки? — Чанель резко встает, поддевая вибрирующий на столе телефон, который тут же падает на пол, — Кенсу, я долго молчал. Но я не могу больше терпеть. Ты мой брат, и я люблю тебя больше всех. Веришь? Мне нет никого дороже. Мне незачем врать тебе. Кенсу отводит глаза в сторону двуспальной кровати, пытаясь избежать обжигающего взгляда брата. Он верит Чанелю, всегда верил. Но как же своя голова на плечах? Как же свое собственно «я», затерявшееся где-то там, в обломках. — Я  говорю это не потому, что больше не общаюсь с Чонином. Я говорю это потому, что я твой брат. Я не желаю тебе плохого. Веришь? — Чанель подходит чуть ближе, протягивая руки и касаясь маленьких хрупких плеч, прижимает к себе Кенсу, — он причинит тебе боль, как и тогда причинил. Как и всегда. Я не понимаю, что ты чувствуешь, но я просто хочу уберечь тебя. И Кенсу обнимает своего здоровяка в ответ, крепко-крепко прижимаясь к родной груди, где так тепло и уютно. Где он в любой момент может спрятаться, и где ему никто не навредит. — Прости меня, — глухо шепчет Кенсу куда-то в яремную впадину. Омега чувствует, как грудь распирает от гниющего сожаления и нежности к брату. А еще от отвращения и ненависти к самому себе. Поступать так, как поступает Кенсу — это зло и жестоко по отношению к Чанни, поэтому младший Пак тут же дает себе обещание, что такого больше не повторится. Что впредь он будет следить за своим языком, за своими действиями, а главное, за своими амбициями. Кенсу засыпает не сразу, все жмется к брату, мешая и ему, наконец, отдохнуть. Его отвлекают не только мысли о том, что делать дальше, но и все та же боль в грудной клетке, которая душит так, будто перед Чанелем нужно извиниться еще как минимум раз сто. Из-за этого омега то обнимает брата, то гладит его, то еще сильнее прижимается, будто этого громилу у него кто-то заберет. — Кенсу-я, — не выдерживает старший Пак, который до этого только пыхтел, но молчал, — расскажи. Кенсу замирает, затаив дыхание. Рассказать что? Его вгоняет подобное предложение в ступор, будто бы он сейчас обнаженный перед публикой. — Расскажи, почему… — Чан делает неловкую паузу, — ты и Чонин… — Я не знаю. — Отрезает омега и думает уже закончить разговор и попытаться уснуть, но тут же спохватывается, — на самом деле, это было помутнение рассудка. Я был такой злой. Что-то щелкнуло в голове, будто если я пересплю с ним, то… черт, Чанни, мне неловко об этом говорить. — Ладно, — вздыхает Чанель, ведь ему и самому немного не по себе, — я просто хотел убедиться, что это было не насильно, и что уж тем более не из-за твоих чувств к нему. Ты ведь чисто из плохих побуждений. Кенсу усмехается, мягко пиная брата коленкой по бедру. Обстановка кажется рязряженней.

***

Чонин думает, что это слишком подло — создавать иллюзию отношений с Кенсу. Подло по отношению и к его родителям, и к родителям омеги. А за самого Кенсу Ким почему-то думает в последнюю очередь, абсолютно игнорируя все поползновения совести, будто бы какие-то жалкие человеческие чувства ничто по сравнению с уважением к семейству Пак. Чонин чувствует себя виноватым даже перед Чанелем, который, казалось, не заслужил подобного только из-за того, что без колебаний разорвал многолетнюю дружбу. Ким до сих пор ощущает покалывание на месте уже почти зажившего синяка на полщеки, когда вспоминает точно поставленный чанелевский удар. Но это все уже давно отошло на какой-то десятый план, ведь сейчас есть вещи гораздо серьезней дружеских терок. Поэтому Чонин в который раз задумывается о том, что, собственно, делать со всем, что они с Кенсу натворили. Переступая порог школы и даже класса, альфа все еще не отлипает от мысли, что стоит-таки сознаться во всем, иначе правда в любом случае выплывет наружу. И тогда действительно развернется настоящая драма. Чонин уже второй раз за неделю приходит одним из первых, когда коридоры школы еще пустуют, а в классе от силы два человека. Он на самом деле не знает, что с ним, что, черт возьми, заставляет просыпаться так рано, да еще и плестись в школу за час до начала уроков. Ради того, чтобы подумать в спокойствии? Ведь только в стенах этого здания на него нападают все насущные проблемы. Да и думается тут гораздо лучше, чем дома или в компании друзей. — Привет. — Здоровается он с Бекхеном, который, завидев знакомое лицо, тут же хохлится, подбирается и делает такое выражение лица, будто Чонина не существует. Альфа только хмыкает, потому что знает, как Бек сейчас посмотрит на его спину. Примерно как кинутый в холодную погоду котенок. И это совсем не круто. По крайней мере, не так, как Бен любит выглядеть в глазах альф. Но на самом деле Чонину все равно. Таких омег, как Бекхен — миллионы, да и таких альф, как Чонин, у Бена будет еще предостаточно, чтобы научиться не влюбляться первым. Другое дело — найти решение всех проблем. Что делать с родителями? Притворяться и дальше? Или же попытаться все объяснить? Во всяком случае, Чонин не собирается смешивать себя с грязью в глазах семьи. Хотя бы в их глазах. Но от того, что Кенсу отсутствует уже три дня, не считая выходных, Киму не легче. Точнее, было бы все не так сложно, если бы они поговорили друг с другом и что-то решили, так как прийти к необщему мнению — вдвойне глупо. И Чонин берет в руки телефон, сразу же открывая переписку с Кенсу, и отправляет ему стикер «Хеллоу», наивно полагая, что ему сразу же ответят. Но омега действительно ответил почти мгновенно, словно бы сам хотел написать Киму. И хотя какое-то сухое «привет» не удовлетворяет Чонина, он решительно печатает дальше. «Нужно поговорить». «Я буду сегодня. Жди 15 мин». Альфа кивает самому себе и откладывает телефон на стол. Кенсу не глупый. Он и сам знает, что нужно многое решить, но принципиально не пишет первый, словно какая-то гордая дама, что совершенно не в стиле этой омеги. К тому же, у него было время все обдумать и, возможно, омега уже знает, как выпутаться из всего этого дерьма. Кенсу приходит чуть раньше, из-за чего Чонин сразу же догадывается, что его подвезли родители. В голове всплывают смазанные картинки окровавленных стоп и маленьких ранок, раскинутых по нежной коже. И Киму резко становится не по себе, потому что боль именно этой омеги очень отчетливо в тот раз передалась и ему самому. За Кенсу заходит Чанель, немного нервно поглядывая на корявую походку брата. Чонин догадывается, какой скандал Пак закатил, когда узнал, что раненый младшенький решил порадовать школу своим присутствием. Наверняка братья уже здорово так поссорились между собой, потому что сам Кенсу злой и нервно дергающийся, а Чанель, хоть и тоже немного обозлен, но все же виновато смотрит в след миниатюрной фигуре. — Пошли. — Кенсу кивает в сторону двери и сразу же выходит из класса. Чонин уходит следом, кинув мимолетный взгляд на Чанеля, зло приземлившего рюкзак на хлипкую парту. Они идут молча. Даже не смотрят друг на друга, что кажется Кенсу невероятным. Но он и не хочет сейчас лишнего переизбытка эмоций, все-таки ведь решил, что Чонин более не будет вертеть им, как вздумается. Все будет иначе, фактически наоборот. Не то, чтобы Кенсу всерьез собирается как-то приручить Кима, но сорвать с собственной шеи поводок у него хотя бы должно получиться. Потому что это уже действительно какой-то бред. Чанель прав: Кенсу следует набраться побольше сил и возыметь чувство собственного достоинства рядом с Чонином. — Все в порядке? — альфа заворачивает за угол вслед за Кенсу и останавливается напротив него. — Да, — Пак кивает, сразу же намереваясь перейти к делу, иначе Чанель с ума сойдет, если брат долго будет отсутствовать, — я хочу все рассказать родителям. Чонин задумчиво закусывает внутреннюю сторону губы, опирается плечом о стену и скрещивает руки на груди. И хотя раньше у него проскальзывали подобные мысли, но сейчас это решение кажется… глупым? Сначала соврать, а потом сразу же открыть правду? Возможно, лучше уж врать до конца, чтобы не выглядеть идиотами в глазах тех, кто им доверяет? Ведь потом будет нотаций гораздо больше, чем до этого. — Не думаю, что это хорошая идея, — альфа не задерживается с ответом, — нам просто нужно устроить фальшивое расставание. Где-то через неделю-две. Потому что лично я не хочу лишних проблем со своей и твоей семьей. Это бред — признаться. Они не поймут. — Ты предлагаешь делать вид, что мы действительно встречаемся? Моя мать проницательная, ты ее знаешь. Она просечет сразу фальшь. — Кенсу говорит тихо, но резко, будто бы его бесит подобное решение. — Не просечет. — Чонин хмурится, хотя и знает, что шанс на успех действительно слишком мал. — Да ладно? — омега отводит взгляд, — к тому же, лично мне не подходит эта затея. Ким понимает не сразу, что имеет в виду Кенсу. Хах, а он разве думал хоть раз, что вообще чувствует омега? Каково ему принимать все это и терпеть. Насколько ему… больно? Но Чонин молчит, только смотрит в упор, блуждая сосредоточенным взглядом по растерянному лицу, знакомому с самого детства. Когда Кенсу стал таким… симпатичным? Милым? Когда превратился в действительно привлекательную омегу? Хотя он все еще и выглядит маленьким, сутулым и нескладным. Немного по-мальчишески угловатым, но от этого и очаровательным. В этом его шарм, изюминка. Ким думает, что, наверное, многим альфам нравится его Кенсу. Тот Кенсу, который всегда среди кучи видел только его, Чонина, и больше никого другого. Тот Кенсу, который до сих пор предан своим чувствам, ведь именно они и являются настоящими. Это не влюбленность и ветреность Бекхена с пустыми «люблю» при каждой встрече и даже не какая-то домашняя братская любовь на фоне дружеских отношений. Чонин устало трет глаза пальцами, бесшумно вздыхает и… в который раз не знает, что ему делать. Он беспомощен рядом с Кенсу. И это самое ужасное. — Если ты не хочешь, я сделаю это сам и возьму вину на себя. — Омега не выдерживает неловкого и напряженного молчания. Ему кажется, что он сболтнул лишнего и теперь Чонин вновь думает не о том, о чем нужно. — Нет, — тут же отвечает Ким, хватая Пака за предплечье и грубо сжимая пальцы, — ты не будешь ничего рассказывать. Да, Чонин знает, что это эгоистично и что нечестно по отношению к самому Кенсу, но, черт, почему нельзя немного потерпеть и сделать все чисто? Без лишних ссор и истерик. Например, Чонина не устраивает быть под прицелом и потом несколько недель выслушивать нотации матери по поводу его собственной ветрености. — Кенсу, — идея, вспыхнувшая за одно мгновение, просто рвет Чонина на части, но на самом деле, он не уверен, что все обернется успехом, поэтому он выпаливает очень неожиданное, но странное, — давай встречаться? Серьезно. Ты мне нравишься, правда. Альфа не уверен, что сказал чистейшую правду, но то, что некая симпатия есть, он знает точно. К тому же… почему бы и нет? Кенсу не такой, как все. И он действительно любит Чонина, а это очень приятно и тепло. Так тепло на сердце, что Чонин понемногу тает. Кенсу смотрит недоверчиво, сначала удивленно, но потом хмурит брови и, кажется, начинает злиться. — Ты издеваешься? Думаешь, я поведусь? — шипит он, отходя на безопасное расстояние, — один раз ты сказал подобное. Припомнить, как ты поступил потом? Кенсу вспоминает фактически те же слова, вылезшие из прошлого так неожиданно, что он едва не рухнул на колени, когда во второй раз услышал это из уст Чонина. Нет уж, он глупый, но не настолько, чтобы опять вестись на этот цирк. А то, что это именно цирк, Кенсу не сомневается. — Причем здесь то, что произошло хрен знает когда? — раздражается Чонин, потому что ему действительно кажется бредом то, что Кенсу до сих пор не отпускает прошлое, ведь настоящее — вот оно, рядом. — То, что произошло «хрен знает когда», меня ебнуло по голове так, что ты вряд ли когда-то поймешь, — омега злится еще больше, потому что такое пренебрежение со стороны Кима даже не режет по сердцу ножом, а лупит громадной металлической битой по груди, — потому что ты никогда не… любил. Последнее слово звучит слишком тихо, отрывисто и почти неслышно, ведь для Кенсу еще раз признаться слишком больно и как-то неловко. А Чонин думает, что это слишком сложно для его понимания. То, о чем рассуждает Кенсу и то, что он чувствует — это на самом деле не знакомо альфе. Он не понимает всего, что напрямую его касается. И это не пугает, скорее соблазняет узнать еще больше. Это как секрет, из-за которого любопытство разгорается вдвойне быстрее. — Может, хватит цепляться за прошлое? Это ни к чему хорошему не приведет, — успокаивается Чонин, — Кенсу, я серьезно. Глупо думать, что я говорю такие вещи просто так. Ты мне, правда, нравишься. — Нет, Чонин, — вздыхает омега, вновь отступая назад, хотя к нему никто и не двигается навстречу; он просто боится предать самого себя, вновь растоптать чертову гордость, — ты не понимаешь, о чем говоришь, даже не представляешь, что я чувствую. Мне не нужна твоя «симпатия». И вранье твое тоже не нужно. Не занимайся благотворительностью, потому что это не всегда срабатывает положительно. — Блять, да зачем ты отгораживаешься от меня?! — Чонин не понимает, в чем он опять провинился. Неправильно сказал, что Кенсу ему нравится? Что же тогда верно? — Почему ты отталкиваешь меня?! Он повышает голос, забывая, где находится и что вокруг уже полно учеников. Кенсу только дергается, опуская со вздохом взгляд вниз. Ему не хватает сил смотреть Чонину в глаза, потому что на самом деле ему хочется верить, но этого делать категорически нельзя. Это же Ким Чонин. Это, черт подери, тот, кто однажды бросил и бросит еще раз. — Кенсу? — Чонин хмурится и тут же притягивает омегу поближе, дабы тот пропал из зоны критической видимости. — Слышишь? Пак неуверенно кивает. — Эй, посмотри на меня, — альфа касается длинными пальцами маленького подбородка, слегка приподнимает, чтобы Кенсу, наконец, обратил на него внимание, — перестань играть в недотрогу. То, что случилось, было слишком давно. Все изменились: и ты, и я, и даже Чанель. Ну? Ты веришь мне? Кенсу хочется плакать от безысходности. Он хочет верить и почти сдается под этим давлением, хотя и знает, что Чонин несерьезен, что он опять, наигравшись, выкинет. Как поступил и с Бекхеном, которого Кенсу только сейчас начинает понимать и… пожалуй, уважать, что тот так превосходно держится, в отличие от него, тупо и слепо любящего. Но что он может сделать? Соблазн согласиться слишком велик, а по ту сторону Чанель, который простил его несколько дней назад, как и всегда. А в этот раз? Быть еще раз униженным в глазах брата? Просто наплевать на его заботу в очередной раз? — Я… подумаю об этом. — Отвечает Кенсу, не находя в себе силы на более вразумительный и точный ответ. «Да» и «Нет» — слишком сложно сейчас. Отказать или согласиться — черт, зачем? Почему опять этот выбор? Кенсу ненавидит подобные ситуации. Как и ненавидит, когда жизнь, до этого обыденная и спокойная, опять набирает обороты, что, несомненно, подкосит моральное состояние. Если не физическое. Чонин слабо улыбается, выглядит немного разочарованно, но не возмущается. Кенсу знает, что Ким тот человек, который привык получать все и сразу, но на точный ответ он пока просто не способен на эмоциональном уровне.