параллель

У Чонина никогда ранее не возникало проблем с омегами. Те беспрекословно слушались его, потому что это Ким Чонин, а не какой-то жалкий альфа, размазывающий сопли по лицу и послушно исполняющий любые просьбы. Ким никогда не терпел истерик, равно как никогда не считал себя чем-то обязанным партнерам. Альфа мог просто развернуться и уйти, когда на него сыпались жалкие наигранные слова и слезы, потому что омеги для Чонина — ни что иное, как просто хорошее дополнение к и без того отличной жизни. Как новенькая игрушка, еще непотрепанная, словно только что с магазинной полки. Или же еще один выигранный трофей, начищенный до блеска и поставленный в специально отведенный шкафчик для точно таких же. Чонин бережно к «трофеям» относился лишь в редких случаях, так как их накопилось уже слишком много, а чем больше чего-то хорошего у человека, тем небрежней он к этому относится. Так и Чонин, бросив Бекхена, мысленно добавил его в ряды этих «наград» и вспоминал лишь тогда, когда омега действительно мог быть чем-то полезен. Да и не корил себя за это никогда, ведь люди сами виноваты, что ведутся на обманчивый внешний вид и роковое обаяние, хотя и остаются после этого с разбитыми сердцами. Кенсу тоже трофей, но все еще не выигранный. Что-то вроде золотого кубка с витыми ручками и жирной надписью на позолоченной табличке «1 место — Пак Кенсу». Такую награду хочется поставить в самый центр и гордиться ею больше всех, а когда показываешь укромный уголочек с трофеями друзьям, то именно ее выделить среди всех остальных, словно выигранную с большим трудом и усердием, а, главное, с огромными потерями… Чонин усмехается, закрывая учебник по биологии и глядя на стрелки часов, упорно показывающие пол-одиннадцатого. Кенсу заснул прямо на кровати альфы, когда пришел около десяти и неловко присел на самый уголок, пока Чонин доделывал уравнение по алгебре и плавно переходил к конспекту по биологии. Ким крутанулся на стуле в сторону омеги, бесшумно подъехал колесиками к краю кровати и застыл, глядя на спокойное лицо Кенсу. Тот лежал на левом боку поперек кровати, подогнув под себя недлинные ноги и едва ли не свернувшись, словно ребенок, в позу эмбриона. Чонин отвык видеть Кенсу спящим, так как то время, когда они дружили, было уже слишком далеким, из-за чего многие воспоминания просто стерлись из памяти, оставляя горькие пробелы, которые больше нечем заполнить. Почему-то в голове всплывает образ признающегося Кенсу. Его напряженность, покрасневшие уши и подрагивающие руки, заламывающие собственные пальцы. Смело поднятый на Чонина наивный взгляд и такие искренние три слова, что до сих пор кажутся Киму самыми правдивыми, которые он когда-либо и от кого-либо слышал. Но Чонин поступил с Кенсу так, как поступил, - бросив, воспользовавшись. Тогда альфе действительно от омег нужен был только секс, сейчас же их моральная зависимость от Чонина льстит гораздо больше распростертого тела. Телесный контакт остался лишь приятным бонусом, потому что омеги в возрасте семнадцати лет намного доступнее, чем в четырнадцать или же в пятнадцать. От этого интерес медленно поубавился, оставляя лишь привкус какой-то обыденности, словно так и должно быть. Во всяком случае, Чонин не может объяснить то, что он порой чувствует, потому что это явно на грани собственного понимания. Да и Кенсу тогда долго не сопротивлялся, несмотря на нежный возраст. Он доверял Чонину, потому что любил. Думал, что так правильно, ведь альфа есть альфа, и физический контакт для него намного важнее, чем для омеги. А Чонин этим доверием воспользовался и почти не пожалел, его лишь расстроил тот факт, что он сделал Кенсу очень больно ввиду своей неопытности. Но эту неуверенность потом забрали с собой другие омеги, побывавшие в постели Кима. Сейчас все кажется гораздо сложнее, чем тогда, когда ему едва ли исполнилось пятнадцать. В то время альфа многого не понимал и не осознавал, хотя и был еще относительно чист в душе, ведь дети — это дети, они не имеют злости за радужкой глаз. А вот когда Чонину уже почти восемнадцать, та ситуация с Кенсу кажется слишком запутанной, хотя кто-то назвал бы её простой как дважды два. — Прости. — Еле слышно произносит Чонин, потому что это, скорее всего, единственное, на что он способен без привычного цинизма и лицемерия. Ведь сейчас на нем нет бесконечно сменяющих друг друга масок. Чонин чувствует себя из-за этого обнаженным и уязвимым. Кенсу не двигается, он действительно спит. Даже ресницы не дрожат, а губы плотно сомкнуты. Омега спит бесшумно, не сопя, а Чонин думает, что, наверное, с этим человеком очень комфортно даже просто лежать рядом. Ведь Кенсу теплый, уютный, тихий и спокойный, несмотря на свой негативный образ, который, оказывается, является лишь обыкновенной защитной реакцией на людей. — Чонин? — дверь с шумом отворяется, из-за чего свет из коридора подползает краешком к лицу Кенсу, тот морщится, тянет руки к глазам, пытаясь закрыть их пальцами. Госпожа Ким удивленно смотрит на сына, который еще секунду назад сидел, сложив руки на подлокотниках кресла и смотрел на спящего Кенсу, но потом сквозь непонимание улыбается и заходит в темную комнату. — Вы уже приехали? — Чонин тут же отъезжает обратно к столу, но взгляд все равно прочно приковывается к просыпающемуся Кенсу. — Да, — мама улыбается, мягко тормоша омегу за плечо, — привет, солнышко. Как спалось? — Да он поспал только минут двадцать. — Хмыкает Чонин и как бы в доказательство слов поднимает взгляд на круглые настенные часы. И очень удивляется, когда видит, что прошло слишком много времени, пока он думал, следя за спящим Кенсу. Уже начало двенадцатого, а это значит, что Чонин просидел на одном месте, не двигаясь, около получаса. — Я что, заснул? — щурится Кенсу, но потом, замечая госпожу Ким, неловко улыбается, здоровается и принимает сидячее положение. Все-таки усталость из-за отсутствия привычного дневного сна и слабость перед течкой оказывают сильное влияние на Кенсу. Омега разминает спину, потягиваясь, и замечает Чонина, наблюдающего за ним. И хотя лицо альфы скрыто в полумраке, его глаза блестят из-за отражаемого в них света, так внезапно залезшего через дверь в комнату, из-за чего взгляд наполнен чем-то загадочным и странным. Тем, чего Кенсу ранее не замечал. — Я постелю тебе в гостевой комнате, — проговаривает госпожа Ким, глядя на Кенсу, — и позвоню родителям. Чонин даст тебе одежду… Чонин угукает, встает с кресла и сразу же подходит к шкафу, когда мама уходит, включив свет и тихо прикрыв за собой дверь. Раздвигая узорчатые дверцы, альфа бросает короткий взгляд на Кенсу в отражении зеркала. Тот сидит, ссутулившись и свесив ноги в милых белых носочках, потирает сонные глаза. Мило. Это все вообще слишком мило. — Я помню, что ты мерзнешь, — произносит внезапно Чонин и достает с верхней полки одежду, — будет немного великовато, но тепло. Кенсу с интересом смотрит на садящегося подле него альфу, затем принимает в руки нечто очень мягкое и приятное на ощупь. Омеге немного неловко только потому, что рядом Чонин, который, можно сказать, заботится о Кенсу. Это как-то непривычно, несмотря на все те годы, что они дружили. Потому что тот промежуток, во время которого пара не контактировала вообще, разрушил привычные образы и привязанность друг к другу и сделал Кенсу и Чонина словно бы незнакомцами. Так что привыкать друг к другу придется заново, а пока… идиотская неловкость. — Спасибо. — Только и успевает ответить Кенсу, когда телефон в кармане внезапно начинает вибрировать. Альфа напряженно прочищает горло и оттягивает ворот домашнего свитшота, словно ему стало жарко. — Кенсу-я, — из динамика тут же послышался громкий возглас Чанеля, — почему родители говорят, что ты ночуешь у Чонина? Омега вздыхает, массируя пальцем свободной руки висок. Не хватало сейчас Чанни, который добавит головной боли поверх ломоты во всем теле. Это страшно. — Потому что так и есть, наверное? — устало, но с долей сарказма отвечает Кенсу, — ложись спать, у тебя недавно температура была. Омега не слушает дальше, лишь отключается и, отбросив мобильный на кровать, прикрывает глаза. Ему не хочется оставаться здесь, и не только из-за Чонина, а по причине своего самочувствия, которое может ухудшиться в любой момент. Чонин провожает Кенсу в свою собственную ванную, кладет вещи на стиральную машинку, оставляет полотенце, потом без слов выходит. Омега все еще чувствует себя не в своей тарелке, но, тем не менее, принимает быстрый душ, одевается в предложенные вещи и становится напротив большого квадратного зеркала в классической оправе из темного дерева. В отражении видно все, но Кенсу замечает только недостатки. Впалые щеки и черные круги под глазами, а еще и сами глаза какие-то покрасневшие и опухшие, так как Пак из-за смущения неконтролируемыми движениями растер их едва ли не до крови, чтобы только не видеть пронизывающий взгляд Чонина. Кенсу смотрит на себя слишком долго, ведь чтобы выйти из этого укромного и безопасного места, нужно еще решиться и собрать в кулак волю, которой совсем не осталось в последнее время. Омега несколько раз умывается холодной водой, чтобы прийти в себя, потом долго держит лицо в махровом полотенце, вдыхая привычный запах дома Кимов, смешанный со стиральным порошком. И все же выходит, тихо повернув замок и отворив внезапно потяжелевшую дверь. Чонин оборачивается на Кенсу не сразу, а только спустя пару шагов омеги. У Кенсу болит голова, а еще ломит все тело, но он, черт возьми, решительно стоит перед Кимом и даже не позволяет ослабевшим ногам подогнуться. Омеге просто нужен отдых, а не какая-нибудь никчемная нервотрепка в виде смущения и нервозности рядом с альфой. — Мама уже все приготовила, — Чонин только успевает произнести это, как Кенсу, радостный от того, что сейчас он ляжет и выспится, уже касается ручки двери, дабы поскорее выйти, — подожди, — альфа мгновенно хватает омегу за локоть, так и не дав отворить дверь, лишь сильнее ее захлопнув, — остановись. - Чонин, я хочу спать, — устало проговаривает Кенсу, даже не пытаясь вырвать руку из захвата Чонина, ведь сил нет, да и бесполезно это, в целом, - что? Мы можем поговорить завтра? — Нет, — отрезает альфа, сглатывая и немного отстраняясь, потому что усилившийся запах Кенсу уже тревожит моральное состояние, да и физическое, к слову, тоже, — сколько дней осталось до течки? Два? Кенсу хмурится, но деланно-спокойно отвечает, что да, действительно осталось всего лишь два долбаных дня, как это не прискорбно. А Чонин не ослабляет захвата, хотя уже и удовлетворил свой интерес. Ему как-то… тяжело разжать пальцы, когда Кенсу пахнет чересчур явственно, будто комната мгновенно пропиталась его тонким нежным ароматом. Слишком вкусным, таким, что Чонин еще раз сглатывает и таки позволяет себе приблизиться к омеге непозволительно близко. Альфа слегка склоняет голову, тянет носом воздух, сжимая пальцы сильнее, пока Кенсу на это даже не реагирует, потому что сам находится в каком-то трансе. Чонин не то чтобы впервые идет на поводу у строптивых желаний, но позволять себе такое с омегой, тем более, когда дома родители — это слишком. Но Чонин все равно касается кончиком носа чужой теплой шеи, обхватывая свободной рукой второй локоть и притягивая тем самым омегу еще ближе, почти вплотную. Кенсу дышит рвано — Ким чувствует это — тяжело и глубоко, словно перебывает в таком напряженно-взвинченном состоянии, что скоро рухнет на пол, вцепившись пальцами в плечи Чонина. Но омега держится лишь потому, что практически висит на руках Чонина. Ему немного щекотно из-за носа и уже губ Чонина на шее, но одновременно и приятно, и мурашками по коже. Что бы кто ни говорил, но шея - все-таки одна из самых чувствительных зон тела… Голову альфы затуманивает, словно он перебывает в сильнейшем алкогольном опьянении, когда перед глазами все безжалостно плывет, а мозг настолько атрофирован, что можно совершить что угодно, ведь эмоции превозмогают. И это сложно — оторваться. Не переступить черту дозволенного. Не очутиться над пропастью, одной ногой плотно держась на земле, а вторую занеся над неизвестностью. И не оборвать ту чуткую нить, что сдерживает Чонина, помогая не совершать ошибок. Хотя какого черта ошибок?! Посему Чонин все же касается губами мягкой кожи над трепыхающейся жилкой, всасывая и обжигая влажным языком. Ему до невозможности приятно чувствовать этот вкус и запах, словно он какой-то вампир, истосковавшийся по людям. Сонная артерия учащенно пульсирует, а руки Кенсу таки цепляются пальцами за плечи альфы, сильно сжимая ткань свитшота, пока Ким целует его шею, покусывает и оставляет крупные наливающиеся кровью засосы. Омега не сопротивляется, поэтому Чонин без колебаний подталкивает того назад, придерживая горячими ладонями за талию. Ему сносит голову даже от того, что Кенсу не отталкивает, а податливо подставляет шею и подбородок под влажные поцелуи. Разрешает неприлично касаться руками там, где, по сути, слишком интимно. Отвечает на глубокий поцелуй и не шипит на дразнящее покусывание губ. Кенсу спотыкается о порог ванной, когда Чонин вталкивает его туда, наспех прикрыв дверь. Но альфа бережно придерживает его, забираясь теплыми пальцами под края тонкой, но теплой кофты. Его ладони бесстыдно скользят вдоль позвоночника, опускаются на поясницу, скрываясь за кромкой хлопковых штанов. Все уже не так невинно, как было до этого, скорее слишком пошло, но Кенсу все еще не отталкивает Кима, а наоборот умело подстраивается под его движения, опуская небольшие ладони на чужой пах. Чонин громко выдыхает, улыбаясь в пухлые губы напротив, ведь не все омеги умеют руководить ситуацией, но Кенсу вертит ею, как хочет. Чонину уже минут пять как чересчур жарко и душно в этой одежде, но снять ее не хватает рук, ведь задница Кенсу слишком упругая и приятная на ощупь, и это не странно, ведь омега занимается спортом, из-за чего при всей своей компактности не выглядит хлюпиком. Но мысли, да и движения вообще обрывает щелчок двери в комнату и руки Кенсу, внезапно одергивающие собственную задравшуюся кофту. Ким отлетает от омеги как ошпаренный, глядя огромными глазами на дверь в ванную комнату, за которой слышится какое-то копошение, словно что-то ищут. Альфа пытается унять сбитое дыхание и учащенное сердцебиение, но руки мгновенно потеют, выдавая нервозность и напряженность в его теле. Омега стоит напротив всего в паре метров, но выглядит более спокойным, хотя вся шея покрыта синеющими следами Чонина, что выдаст их сразу с потрохами. — Черт, — тихо шипит Ким, подходя к раковине, — твоя шея. Альфа наскоро плещет в лицо холодной водой и поднимает голову, глядя на себя в отражении зеркала. Губы опухшие, глаза предательски маслянистые, а волосы взлохмачены настолько, будто он побывал на улице во время сильнейшего урагана. Что уже говорить о напряжении ниже пояса, которое внезапное появление матери немного сбавило, но полностью-таки не убрало. Насчет внешнего вида Кенсу можно вообще промолчать, потому что, лишь мельком взглянув на него, можно понять абсолютно все, как бы идеально при этом не выглядел альфа…