параллель

Было уже пол-одиннадцатого, когда замерзший Кенсу переступил порог квартиры после провального разговора с Чонином, снял недостаточно теплую кофту с плеч и рассеянной походкой поплелся в свою комнату, с тихим щелчком прикрыв дверь. Чанель не сразу заметил припухшие глаза и покрасневший явно не только от холода нос, поскольку Кенсу в последнее время скрывает от брата все, включая свое моральное состояние; но все же старший Пак удосужился отложить в сторону джойстик и аккуратно выглянуть из-за плеча. На Кенсу не было лица. Шел, апатично глядя в одну точку, словно бы уже не подросток, который еще толком не окончил школу, а какой-то умудренный печальным опытом омега, и Паку не нравились эти изменения. Он никогда не желал брату подобного, скорее всячески пытался этому препятствовать. Но рассеивающийся запах Кенсу словно бы был незнакомым, и Чанель символично сравнил эти перемены с внутренним состоянием брата. Младший Пак повзрослел и, к сожалению, снедающая грусть вытеснила собой ребячество. Аромат омеги стал более явственным, мягкие ноты отошли на задний план, появилась какая-то приторная сладость. Чанель попытался мысленно сравнить тот неуловимый подростковый запах своего брата с тем, что он чувствует сейчас, словно бы поймав скользкую рыбу за хвост. Они хоть и были почти идентичны, но предательские различия все же присутствовали, из-за чего Пак пришел к выводу, что Кенсу вновь нездоровится, и, возможно, дело в нарушении гормонального фона. — Кенсу?.. — Чанель все-таки не выдержал навязчивых мыслей, — я могу войти? Сквозь тихий стук в дверь комнаты брата, Пак не слышал более ничего, словно Кенсу тут же лег и провалился в сон. Однако тот наконец подал голос, негромко кинув «нет». Чанель обреченно вздохнул, все же нажимая на ручку двери и отворяя ее. Расширяющаяся полоса мягкого приглушенно-медного света подползла кончиком к ножке кровати Кенсу, затем далее к лодыжке омеги и, наконец, показала очертания поджавшего к себе руки и колени силуэта. — Я же сказал!.. — без былого раздражения промычал Кенсу, не отрывая голову от подушки. Пак неуклонно прикрыл за собой дверь, медленно подходя к кровати. Не то чтобы Чанель никогда не видел Кенсу в таком состоянии — скорее он просто не знал, каким именно образом может помочь. Все бессмысленно, если брат сам не хочет дать своей жизни еще шанс, стирая к чертям никудышные ошибки прошлого. Или хотя бы не научится видеть обратную сторону медали этих самых ошибок, словно бы таким образом судьба подсовывает шанс вынести для себя какой-то урок. — Я всегда думал, что ты мне доверяешь, как никому, — внезапно подает голос Чанель, ложась рядом и закидывая руки под голову, — но, оказывается, я многого о тебе не знал, даже если взять в пример ваши с Чонином отношения в прошлом. Возможно, это жестоко — раздражать старые раны, но Чанель почему-то уверен, что он обязан выговориться. Иначе Кенсу так и не поймет, что держать все в себе — не вариант, если рядом есть люди, способные поддержать в любую минуту. — Я то думал, что это со временем ты отдаляешься от меня, — Пак грустно усмехается, глядя прямиком в скучный потолок, — но ты всегда был таким. Получается, мы никогда и не были особо близки?.. Признаться, Чанель иногда ловил себя на подобной мысли, но не хотел грузить брата, скидывая все на его же взрывной и скрытный темперамент. Но чем больше событий происходило в жизни Кенсу, тем больше он умалчивал о них, храня все в себе и словно бы считая, что так легче. Да нет же, нисколько не легче, потому что это страшно — жить наедине с собой. — Не говори глупостей, — Кенсу даже не подымает головы, словно бы не воспринимая слова Чана всерьез, — ты же знаешь, что кроме тебя мне некому… — Да в том-то и дело! — почему-то взрывается Чанель, резко принимая сидячее положение и оборачиваясь в сторону брата, — притом, что ты никогда не делишься со мной своими проблемами, ты не можешь ими делиться хоть с кем-то! Потому что и не с кем!.. Кенсу, ты же захлебнешься, понимаешь? Чанелю было бы легче, если бы Кенсу хоть кому-то мог открыться, даже если не ему. Потому что дело не в эгоистичном желании быть тем человеком, кому брат доверяет больше всего, а в том, чтобы тот вообще мог хоть как-то выплескивать накопившееся. Хоть с кем-то мог бы чувствовать себя в такой безопасности и комфорте, чтобы легко делиться переживаниями. Главное, не держать все в себе, не задыхаться. — Ты уже больше недели сам не свой, на все мои попытки заговорить с тобой отвечаешь: «все в порядке» или «разве я не всегда такой?». Нет, поверь, не всегда! Раньше ты был гораздо более открытым, ты хотя бы умел улыбаться сквозь все неурядицы, ты мог веселиться… Кенсу, ты все еще ребенок, — Чанель немного успокаивается, вновь ложась, но уже поближе к брату, глядя в его блестящие в темноте глаза, — никто не вернет тебе детство. Кенсу прячет увлажнившиеся глаза, и Чанелю кажется, словно и у него самого, девятнадцатилетнего парня, больно щиплет глаза. — Чанель, я беременный, — неожиданно тихо и сипло отвечает Кенсу, — мне уже не вернуть ни детства, ни ребячества, — омега прячет взгляд куда-то в ключицы брата, абсолютно спокойно осознавая, что тот его непременно поймет и ни за что не осудит, — мне пришлось повзрослеть, понимаешь? Старший Пак неосознанно замирает, хмуря брови скорее не от раздражения, что все кувырком в жизни брата, а не от неожиданности, хотя такого Чанель уж точно не ожидал. Это внезапно, как снег на голову в летний зной. И даже больше — это не укладывается в голове, словно сон стал реальностью, точнее, какой-то особый разряд кошмара. Но Чан мысленно успокаивает себя, осознавая с особенной точностью, почему Кенсу было так трудно признаться во всем самому, без посторонней помощи. — А теперь поставь себя на мое место, — Кенсу от неуверенности и желания не разреветься на ровном месте аккуратно касается руки брата, сжимая ее в своих двух, — и хотя бы на секунду представь реакцию Чонина. Чанель не выдерживает этого давления, но спокойно дает брату закончить свою мысль, потому что если не сейчас, то уже не то чтобы не скоро, а возможно и никогда. — Поэтому я ничего не сказал. И не хочу говорить, точнее попросту не могу, — Кенсу от напряжения сжимает руку брата. — Я уже был у врача, сдал все анализы и прошел все процедуры для аборта, — Чанель слышит негромкий всхлип, — но я не могу сделать аборт, понимаю, что никогда не смогу, — слова омеги неразборчивые из-за подкравшейся к горлу истерики, он уже практически не может скоординироваться, собраться по частям. — Не могу, потому что эта маленькая жизнь — не моя, не Чонина, я не могу ее забрать из-за собственного эгоизма. Чанель притягивает рыдающего брата к себе, успокаивающе кладя большую ладонь на затылок, тем самым прижимая к своей широкой груди. Это его задача — дать Кенсу опору. Иначе он просто не может поступить. Это внутренний долг близкого родственника, человека одной крови. Потому что только семья даст именно ту поддержку, которая человеку необходима; ни знакомый, ни лучший друг, никто, кроме семьи, и никогда не будет полностью на его стороне. — Ты правильно поступил, малыш, — Чанель зарывается пятерней в чужие волосы и утыкается подбородком в голову содрогающегося от негромких рыданий Кенсу, — я действительно очень горжусь тобой. И Кенсу, правда, становится намного легче. Даже одного в мире человека, который всегда будет на его стороне, достаточно, чтобы младший Пак ощущал себя комфортно.

***

Эти откровения заметно приободрили Кенсу. Омега смог выспаться, хотя так и не отпустил от себя Чанеля, всю ночь отчаянно прижимаясь к нему, как к единственной опоре. И хотя младший Пак совершенно точно отдавал себе отчет в том, что рано или поздно у брата появится больше личной жизни, в которой Кенсу не будет места, он все равно надеялся, что, как и сейчас, Чанель всегда будет рядом в роли семьи. Утро было холодным, за окном непрестанно валил снег, хотя небо было соблазнительно белым. Создавалось подобие февральской сказки — Кенсу понял, что радоваться еще есть чему, даже белесым хлопьям снега, посему и застыл напротив окна с отчетливым понимаем того, что жизнь приняла новые обороты. Нужно просто попасть в ее ритм и двигаться синхронно. Время беспощадно подгоняло делать это как можно быстрее, но Кенсу меланхолично реагировал на подобное ровно до вчерашнего дня. Сегодня он осознал, что пора поторопиться. — Опоздаешь, — мать, легко потормошив застывшего Кенсу за плечо, мазнула по сыну сосредоточенным взглядом, но сразу же вышла из комнаты, словно ее тут и не было. Она как женщина, тем более омега, вероятно, еще давно почувствовала состояние Кенсу. Поняла его, хоть и не подала виду. Но, не задавая лишних вопросов, все еще не вмешалась, считая, что сын обязательно расскажет все рано или поздно сам. С Кенсу нельзя по-другому. Через пять минут после этого Пак все же очнулся от небольшого ступора и засобирался в школу. Он должен со всем смириться, ведь омега давно понял, что в жизни нужно действовать иначе. Стадия отрицания была пройдена. Чанель все время шел чуть впереди, хотя старался подстроиться под темп шагов Кенсу, но тот словно бы нарочно отставал, хрустя снегом под ногами. — Какой у тебя срок? — старший Пак чуть замедляет шаг, ставая на уровне с Кенсу. — Почти три недели, — спокойно отвечает омега, плотнее кутаясь в черный шарф. — Запах все еще незаметный, но рано или поздно нужно будет сказать родителям, ты же понимаешь? — Чанель, следя взглядом за плавно падающим снегом, неосознанно вытягивает руку, подставляя ладонь под белесый поток. — Понимаю, — Кенсу вжимает голову в плечи и тут же стушевывается, осознавая, что все это время переживал только о том, что он скажет Чонину, никак не родителям, — отец меня убьет. Старший Пак почему-то думает, что он каким-то образом сумел повзрослеть вместе с Кенсу. Жизнь более не казалась альфе чем-то легким и беспечным, хотя он сам еще ни разу не бывал в той ситуации, которая бы подтолкнула его к подобным выводам. Апатия брата слишком отчетливо передалась и ему. В классе было шумно, что после зимней уличной тишины лично Кенсу воспринималось достаточно сложно. Омега первым делом перевел взгляд на парту Чонина, который как всегда был одет с иголки, в идеально выглаженной рубашке (когда мама Ким успевает?) и школьном пиджаке. Чего не скажешь о помятом лице альфы, которое выражало крайнюю степень недосыпа. Кенсу не знал, что ему делать: пройти мимо или хотя бы поздороваться со своим парнем. Но Чонин незамедлительно перевел на него сосредоточенный взгляд и подошел первым, легко коснувшись губами виска. Младший Пак мысленно успокоился и перестал терзать себя сомнениями. Он не хотел, чтобы Чонин обиделся, неправильно растолковал вчерашний разговор. Это не было основной задачей Кенсу, омега просто не смог совладать с собой, не выдержал того, что приходится скрывать. — Я… прости. — Сердце омеги резко зашлось громкими ухающими ударами от этой, казалось бы, совершенно типичной реплики. Кенсу поднял округлившиеся глаза на Чонина, не понимая, что за ночь стукнуло в голову этому альфе, что он так беспричинно извиняется. Ранее Ким даже при серьезных проступках умудрялся выползти сухим из воды, не удосужившись даже попросить прощения… Пак не понимает. Совершенно ничего не понимает. — Наверное, я повел себя не как альфа. «Мне нужно так много тебе рассказать», — хоть эта реплика и застыла где-то на кончике языка, так и не став озвученной, но Кенсу почему-то вдруг показалось, что Чонин действительно немного сожалеет. Совсем чуть-чуть, но и это уже шаг после долгого застоя. Тем не менее Кенсу так и не сказал этого, подавив в себе сентиментальность. Хотя, черт возьми, нужно, действительно нужно просто взять и поговорить, ведь даже Чонин рьяно двигается навстречу, почему же Кенсу все еще упрямо сопротивляется? Душит в себе попытки откровения? — Все в порядке, — сглотнув, отвечает Кенсу, — ты, — омега осекается, неуверенно поднимая взгляд на спокойного Чонина, — занят после уроков? Кажется, альфа даже немного удивляется, слегка вскидывая брови. — У меня тренировка, но ты можешь пойти со мной, — Ким внимательно следит за всеми переменами на лице омеги, но, к счастью, тот кивает и слегка улыбается, точнее, делает подобие улыбки, нервно дернув уголком губ. Сегодня он скажет.