параллель

Сехун откинулся на стену позади и затянулся. Окно было немного приоткрыто, и промозглый воздух неприятно холодил шею и ладони. Было совсем тоскливо: то ли день не задался, то ли последние полгода жизни. Зябко поежившись, альфа затянулся в последний раз, выкинул бычок в сугроб под окном и захлопнул его. Спокойный взгляд впился в снежную крупу, размеренными движениями падавшую прямиком вниз. Тяжело быть одному. До сжатой челюсти. До истошного рыка где-то глубоко внутри. Боже, до боли. С губ сорвался судорожный вдох — альфа уткнулся лбом в стекло, сжав ладонями подоконник. Глаза все еще неотрывно следили за падающим снегом. На том самом этаже было совсем пусто, как и в собственном большом холодном доме. Раньше Сехун не боялся одиночества. Не потому, что ему было плевать на людей: дело было в том, что наедине с собой всегда было комфортней, чем в толпе. С самого детского сада у него был свой мир: Сехун делал все самостоятельно, без помощи воспитателей, и редко общался с остальными детьми. В начальной школе все обстояло также. Его не сторонились, не считали изгоем, просто знали, что О Сехун — это мальчик, который сам по себе. Молчаливый, холодный, с умным взглядом и собственным каменным мнением. И время не изменило мнения о нем, разве что по мере взросления сущность альфы проявлялась все сильнее, запах становился более выразительным и запоминающимся — под стать Сехуну. Поэтому не обходилось без бегающих по пятам омег, их слез и признаний. И, наверное, уже только в старшей школе Сехун понял, что все, кто ему попадались, никогда его не понимали. Каждый омега велся на его лицо, на высокий рост и сильный запах. Омегам казалось крутым, что Сехун был спокойным и хладнокровным. Никому не было дела до того, о чем с этим альфой общаться. Если он много молчал, это не значило, что Сехун ничего не замечал и его ничто не интересовало. Сехуна интересовало. Чьи-то мысли, чья-то непосредственность. Он хотел глубоких проникновенных взглядов, чтобы его молчание не считали просто привлекательным, а понимали. Все это изначально он получил от учителя. Кукольно красивого омеги, эмигранта из Китая, о котором никто ничего не знал в подробностях. Он привлек Сехуна своей зрелостью и аурой загадочности. В отличие от ровесников, Лухан был рассудительным и глубоким человеком, но омежьей очаровательности от этого никак не утратил. Сехуну хотелось разгадывать его, как сложную математическую задачу. Хотелось смотреть глаза в глаза и понимать все то, что передает чужой взгляд: между ними будто существовала связь. И эта связь переросла в итоге в сумбурные отношения, наполненные каким-то безумным желанием друг друга, сильными эмоциями и животной страстью. С долгими проникновенными разговорами, пока Сехун привычно молчал, но его молчание наконец-то понимали. А потом все прекратилось так же резко, как когда-то и началось. Кто-то узнал об этих отношениях, по школе стали ползти сплетни. Лухану совсем скоро пришлось уволиться, чтобы скандал не разразился на весь город. А через две недели он улетел в Китай, где, по слухам, нашел альфу, женился и родил от него очаровательных близняшек. Сехун все принял без сопротивлений. По-взрослому. Они расстались совсем тихо, без криков и обвинений друг друга. Поговорили, сидя на кухне в съемной квартире Лухана, и пришли к выводу, что эти отношения все равно не имели бы будущего: омега старше Сехуна на десять лет. Ему нужно было думать в женитьбе, о детях и о семейном очаге. А альфа — ученик старшей школы, он априори не мог дать зрелому Лухану того, что тот в силу возраста должен был иметь. Расстановка приоритетов была слишком разной, в отличие от того, насколько родственными были их души. Это была первая влюбленность, и Сехун никогда не жалел, что встретил Лухана, потому что тот показал ему, что внутри все может гореть. Изначально было больно. Грудь в тиски сжималась, и становилось трудно дышать, будто что-то душило за горло. Потом была только меланхолия и принятие неизбежности. Конечно, он все еще помнил Лухана. Никогда и не забыл бы, потому что все это — бред, — когда человек может якобы выбросить из головы все то, что его когда-то связывало с тем, кого он любил. Сехун все равно помнил ощущение нежных рук, трепета в груди, когда чужие губы трогала красивая улыбка, искристых глаз, которые смотрели всегда с пониманием. Помнил все, о чем они говорили; мягкий запах в изгибе тонкой шеи, покрытую мурашками кожу от прикосновений чужих рук и губ. Так, как Лухана, он больше никогда не полюбит, но к разным людям всегда разная и любовь. Это была первая, появится и вторая, — совсем другая, потому что одинаково не любят. И Сехун в этом убедился, когда появился Кенсу. Он был совсем не похож на Лухана — абсолютно. Будто полная противоположность. Совсем ребенок, который прятался за агрессией, хватаясь за нее, будто за спасательных круг. И Сехун так отчетливо ощущал Кенсу, мог понять с полувздоха — не нужно было никаких слов. Сначала это были взгляды, — то, с чего обычно все начинается. Сперва короткие: Сехун проходил мимо и невзначай цеплялся за озлобленное низкое нечто. Даже секунды не проходило, как тут же отводил глаза и забывал о Паке. А затем долгие и заинтересованные — глаза в глаза. Они не могли отвести друг от друга взгляд, и это о чем-то говорило. Потом он услышал запах Кенсу, когда стоял совсем рядом, буквально за спиной. Очень мягкий и нежный, такой, что совершенно не вязался с поведением омеги. Когда-то папа говорил Сехуну, что если запах человека подходит тебе, значит, и человек твой. Так вот, — запах Кенсу ему очень нравился. Но Сехун ничего не делал. Мог смотреть, но не подходил и не знакомился самыми банальными способами: ему это казалось неинтересным. Ведь если что-то и должно было произойти, оно бы произошло в любом случае. Причем само собой. Но нет. Первым подошел Кенсу. Поставил поднос на стол и сел напротив, огромными глазами рассматривая альфу. Они так и смотрели друг другу в глаза, и никто ничего не говорил. Кенсу потом опустил взгляд в тарелку и стал спокойно обедать. Сехун сделал то же самое, воспринимая ситуацию как должное. Хотя, наверное, кто-то другой давно бы высказался насчет ее странности. Это происходило почти неделю. В молчании они обедали, смотрели друг на друга. Очень красноречиво, так, что и слов никаких не нужно было. А потом заговорили, и все завертелось своим чередом. Кенсу оказался маленький человечком с огромной зияющей дырой в сердце. Он так по-детски любил. Самоотверженно. Сквозь унижения и слезы. Сехуну показалось это настолько болезненным, что он не мог не взяться латать эту рану. Только она никак не залечивалась. И дело было как раз в том, что Чонин всегда мелькал на горизонте. Кенсу видел его и никак не мог приглушить чувства. Они никогда не говорили об этом прямым текстом. Просто так получилось, что Сехун замечал взгляд омеги, направленный в сторону занятого другим омегой альфы. И в этом взгляде была целая вселенная. Казалось, омега просто задыхался от всего этого, настолько сильно его душили одновременно любовь и безответность. Сехун изначально воспринимал Кенсу даже не как друга, а как необычного человека, который каждый день обедает, сидя рядом за столом, точнее, напротив. Сотрапезника, с которым родилось какое-то неожиданное понимание. А потом это стало чем-то глубоким и более проникновенным. Сехун ощущал тягу. Не такую, как с Луханом, — порывистую и страстную, — а медленную и постепенную. Все так размеренно соединялось: взгляды, запах, прикосновения. Стало цельной картиной, и Сехун тянулся в ответ на точно такие же поступательные движения навстречу. Они так отлично понимали друг друга и дополняли, что это не могло не удивлять. Но преградой к адекватным отношения, как бывало между альфами и омегами, была все та же зияющая дыра. Она не позволяла Кенсу ничего больше, чем объятия украдкой, несуразные поцелуи и секс во время течки. Сехун хоть и не предлагал, но никаких романтических отношений у них и не было. Хотя он был влюблен. Во второй раз, кажется. И любовь эта действительно была совсем другой: она выводила из себя, заставляла трещать по швам маску хладнокровия и дико ревновать. В груди был ураган. Сехун отстранился от стекла и разжал пальцы на подоконнике. Все эти мысли опять раззадорили его душевное равновесие, которое он так старательно возобновлял после смерти семьи. Сейчас у него не было ничего: ни родителей, ни Лухана, ни Кенсу. Наверное, так изначально нужно было — остаться одному, и теперь одиночество его, правда, пугало. Он спустился на первый этаж, в привычную после курения столовую, которая была забита почти под отказ. Повел плечами и направился в сторону подносов. Кусок в горло не лез, пришлось взять только ванильное молоко и какой-то легкий батончик. Сехун сел на привычное место, которое всегда было свободным для него и Кенсу. Но сейчас тот сидел где-то, скорее всего, в компании Чонина, ведь у них, наконец-то, все стало серьезно. Кажется. Да и насколько Чонина хватит Сехун не знал и знать не хотел. Это было не его дело. — Привет. Альфа только просунул трубочку в молоко, как перед ним вырос громадный силуэт брата Кенсу. Чанель отодвинул стул и положил перед собой полный поднос еды. Сехун только посмотрел на это удивительное зрелище и отпил приторное молоко. — Наверное, хочешь спросить, что я здесь делаю, — начал Пак. — Учишься, — тут же ответил Сехун, замечая, наконец, Кенсу, которого даже и не искал особо. Тот и правда сидел рядом с Чонином. Как побитый щенок, странным взглядом глядя куда-то мимо тарелки, будто сейчас вывернет желудок прямо на свеженький рис. Это безумно — утверждать подобное, но Сехуну всегда казалось, что Кенсу рядом с Чонином будет иметь только такой вид. Несчастный, хотя и рядом с тем, кого он так по-детски любит. А первая любовь очень несчастная. — Это… — Чанель проследил за чужим взглядом и весь подобрался. — Мне это не нравится. Но я ничего уже не могу сделать. Уже? Сехун поднял безразличный взгляд на Чанеля и только мог догадываться, что в голове у этого человека. — Лучше уж ты, чем он, — наконец, сознался Пак и взял в руки металлические палочки. — Правда. И это, на самом деле, удивительно, что Сехун для Чанеля стал лучше Чонина, который был не просто каким-то знакомым, а самым близким, насколько Сехун знал, другом детства. И это какой же нужно быть сволочью, чтобы заставить думать лучшего друга, что ты не достоин и мизинца его брата? Сехун поражался. — Ты за этим подсел ко мне? — только и ответил Сехун. — Ага, — Чанель закинул в рот рис, даже не глядя на собеседника. — Я же вижу, как ты смотришь на него, — и все-таки поднял проницательный взгляд. Куда делся тот по-глупому болтливый Чанель, Сехун не понимал. Но ему не привыкать, поэтому О только безразлично хмыкнул, отставив невкусное молоко. Все-таки не любил он сладкое. — Даже ничего не ответишь? — Чанель поднял брови. — А ты хочешь поговорить об этом? — Да, вы действительно друг друга стоите. Чанель снова вернул весь свой интерес тарелке с едой. Сехун только проследил за ним взглядом и даже в какой-то мере согласился со словами альфы. — Думаешь, я влюблен в твоего брата? — все-таки подал голос Сехун. Он знал, что Чанель не был из тех, кто упустил бы это из виду. За смехом и напускной безалаберностью пряталась внимательность. — Я не думаю, а знаю. Меня только бесит то, что ты ничего с этим не делаешь, — Пак отставил палочки и снова вперил вдумчивый взгляд в альфу напротив. — Серьезно… о чем ты думаешь? Сехуну, наоборот, казалось, что сделал он слишком много. Эти чувства вызывали в нем злость и ревность, и он выражал их. С Кенсу — всегда. Хотя раньше никогда не замечал за собой несдержанности и желания присвоить. Все это одним махом перечеркнул сам Кенсу, который сказал когда-то, что не хочет возвращаться к "тому самому" разговору. Что только если сам омега захочет, он спросит об этом. Конечно, Сехун все понял, и это было бы нагло и пренебрежительно по отношению к просьбам Кенсу, если бы альфа снова поднял эту тему самостоятельно. Поэтому Сехун так ничего и не ответил. Слова Чанеля подталкивали его на нерациональные решения, и альфа не хотел идти на поводу. Глаза снова зацепились за предмет их с Чанелем диалога, и Сехун застыл. Кенсу смотрел на него в ответ, и все это напоминало те времена, когда взгляды играли ведущую роль в их притяжении друг к другу. Когда-то они смотрели друг на друга ровно также — издалека. И все сложилось бы иначе, если бы Кенсу не сделал первый шаг. Возможно, они бы никогда не сидели за одним столом, переглядываясь. Никогда бы не начали общаться. Не стали бы друг для друга укромным местом вдали от всего. Кенсу попытался улыбнуться, но дрогнувшая улыбка тут же исчезла с лица, и омега, резко прикрыв ладонью рот, отодвинулся из-за стола и выбежал из столовой. Чонин только зарылся пальцами в волосы и опустил голову вниз, словно отчего-то безумно устал. Сехун ждал, пока тот подорвется следом, но тот все не двигался, и это расшатывало былую рациональность альфы все больше и больше. И все же он не выдержал, вставая из-за стола и быстрым шагом выходя из столовой. Чужой рассеивающийся запах вел по коридору практически вслепую. О знал, куда побежал омега — это было логичным, что он находился сейчас в уборной. Сехун остановился возле двери в туалет для омег. Темные глаза впились в белую гладкую поверхность с соответствующей табличкой. Оттуда не было ничего слышно, альфа прислонился спиной к стене рядом с проемом дверей и прикрыл глаза. Не сдержался. Но Сехуну не было жаль. Минут через пять дверь отворилась, и альфа автоматически обернулся в сторону Кенсу, который вытирал стекающие по губам и подбородку капли воды носовым платком. Взгляд омеги тут же наткнулся на Сехуна, и Пак только вздохнул, глядя в чужое лицо. — Спросишь что-нибудь? — спокойно проговорил он, пряча платок в карман школьных брюк. — Почему я блюю в туалете или почему не могу смотреть на рис без тошноты? — но Сехун молчал как обычно, и Кенсу не стал развивать эту тему дальше. — Извини, мы слишком давно не общались как раньше. — И поэтому ты начинаешь с претензий? — Да. Перепады настроения. — Течка? Кенсу промолчал, вставая рядом и также облокачиваясь спиной о стену. — Правда, извини, — он повернул голову в сторону альфы. — Брось. Я просто хочу поговорить, — Сехун оттолкнулся от стены, кивнув подбородком в сторону лестничного пролета. — На третий этаж?