параллель

Кенсу улыбается и глуповато отводит глаза. Сердце клокочет в груди бешено, громко и даже больно; бьется о сжимающие оковы, словно пытается проломить к чертям бесполезные кости. А с низа живота прямиком к горлу поднимается предательский трепет, топит жизненно-важные органы в раскаленном густом меду. Щеки покрываются мягким румянцем, температура резко подскакивает. И омеге кажется, будто он горит. Кенсу стоит в ступоре, ссутулившись, выламывая пальцы, хрустя суставами. А запах Чонина резкий, насыщенный и возбуждающий: густой, с примесью порыва осеннего ветра. Внутри все раскалывается, хлюпает и безжалостно пинает сердце, дабы оно заткнулось и не билось так часто и больно. А оно настойчиво напоминает о себе, стучит в висках, создавая неприятный шум. И Кенсу вдруг думает, что еще чуть-чуть, и он разлетится в разные стороны жалкими ошметками, подорванный, казалось бы, бомбой, а на самом же деле, обычными чувствами. - Кенсу?.. – на лопатках оказывается родная рука брата, а над ухом тихий шепот, – успокойся. Горячая рука поглаживает вспыхнувшее омежье тело в области шеи, успокаивает, почти убаюкивает. И Кенсу резко хмурится, переводя пугающий взгляд на Чонина, скидывающего пальто и странно косящегося в его сторону. И только-только омега открывает рот, чтобы сказать очередную гадость, Чанель резко решает вспомнить об утерянной вещице Чонина: - Я нашел твою тетрадь, - он убирает руку со спины брата и кивает подбородком в сторону двери в свою комнату. – Она все-таки была у меня в портфеле. - Серьезно? – саркастично переспросил Чонин, даже не утруждаясь разуться, - неси, я постою здесь. А Кенсу зло щурится, думая, какими способами будет расчленять брата за то, что Чонин опять застал его не в лучшем состоянии. И благодаря кому? Паку, конечно же! И поэтому, издав фырчащий звук, отдавливает ногу сзади стоящего Чанеля. Тот орет, Чонин закатывает глаза, а Кенсу, ухмыльнувшись, скрещивает руки на груди. - Кенсу-я, - хнычет Чанель и хотя, падла, соображает, что сам виноват, все равно пытается выглядеть оскорбленной дамой. А затем сердце в пятки. - Как самочувствие? – деланно заинтересованно спрашивает Чонин, обжигая взглядом округлившиеся черные глаза напротив. Кенсу ловит свою челюсть: Чонин заговорил с ним? Серьезно? Дыхание вновь сбивается, руки потеют от волнения. Пак рядом, кажется, тоже застыл. - Ахуен… - начинает он, застыв на полуслове. – Нормально, в общем-то. А затем растерянно водит глазами по бежевым обоям, пытаясь успокоить и сердце, и себя заодно. И хотя вокруг все блекнет, смазывается, только образ Чонина остается четким и привлекательным, Кенсу из последних сил пытается ухватиться за ускользающий здравый рассудок. Быть похожим на влюбленного идиота – это меньшее, чего хотелось бы сейчас омеге. - Так… ты… несешь? – Чонин иронично приподнимает брови. Чанель оживает, откашливается и спешит в свою комнату, пока Кенсу даже сил в себе не находит не то, чтобы в глаза Чонина посмотреть, а вообще – с места сдвинуться. Наступает неловкое молчание: омега думает, что глупо спрашивать ровно тот же вопрос у Чонина, хотя и хочет, черт, безумно хочет хотя бы еще чуть-чуть поговорить с ним. Он хватает воздух обрывками, бегает глазами по всему, за что можно зацепиться, словно за спасательный круг, дышит, пытаясь делать это как можно реже, так как второй день течки, а это чревато последствиями. Смущение? Это то, что он чувствует сейчас. Возбуждение? Определенно. - Вот! – орет Пак еще в дверях комнаты, размахивая пестрой тетрадью по биологии. – Держи и уходи! Чонин самодовольно усмехается, оценивая состояние Кенсу, и натягивает кашемировое классическое пальто обратно на широкие сильные плечи. Принимает из рук разволновавшегося Чанеля тетрадь, хлопает его по плечу в знак прощания и вновь кидает блестящий взгляд на стоящую неподвижно омегу. - Пока. Кенсу вздрагивает, когда хлопает входная дверь, приподнимает робкий взгляд на пустоту впереди себя и, наконец, успокаивается. Вокруг все пляшет искрами и звездами, словно после мощного удара по голове. А он думает, насколько же глупым выглядел только перед Чонином. - Ушастый, - злобно шепчет Кенсу, понимая, что еще никогда в жизни не испытывал подобного смущения. – Иди сюда. Чанель тут же срывается с места, правда, в противоположную от брата сторону. Чонин думает, что это интересно и даже в какой-то мере забавно – наблюдать за тем, как это чудовище сходит по нему с ума. И никакой Сехун, даже его запах на Кенсу, никак не сбавляет напряжения в отношении омеги к Киму. Все остается прежним – младший Пак бегает за Чонином. Ким усмехается, оправляя ворот пальто: еще бы, конечно, он лучше какой-то там малолетки…

***

Кенсу появляется в школе только на пятый, последний, день своей течки. Входит в полный класс за три минуты до звонка, сразу же натыкается взглядом на Чонина, активно штудирующего учебник по биологии, и коротко вздыхает. Рядом с ним расположился Чанель с небольшой царапиной на левой щеке (впрочем, как всегда после течки Кенсу), а еще ближе, мать его, Бекхен, который весело щебетал что-то Минсоку, хотя и стоял рядом с Кимом. Кенсу вовремя вспоминает, что оставил свой раскладной нож на рабочем столе, почему-то расстраивается этому прискорбному факту, но все же проходит мимо болтающей противной омеги, ощутимо задевая того плечом. Бен реагирует не сразу, лишь недоуменно хлопает глазами и задает Минсоку немой вопрос, мол, че это было? А потом оглядывает в поисках обидчика, натыкаясь взглядом на удаляющуюся узкую спину и тут же сводя аккуратные брови на переносице. Но не возражает. Пожалуй, Кенсу – единственный человек (после Чонина), которому он не в состоянии высказать свои претензии. Его в лучшем случае пошлют на три известных буквы, что младший Пак ой как любит, в худшем – вмажут так, что дух перехватит. И Бекхен молчит, долго и упорно сдерживая острый, как лезвие, язык за ровным белозубым рядом. Лишь пялится на садящегося за предпоследнюю парту Кенсу и мысленно высказывает ему все, что накопилось за эти прелестные месяцы, которые он проводит в компании Чонина. А Кенсу садится, как ни в чем не бывало, достает учебник и еще раз кидает смазанный взгляд в сторону пыхтящего от злости Бека и ничего не подозревающего Кима. Затем звонок, скучный все с той же генетикой урок, короткая перемена, предназначенная лишь для того, чтобы перевести дыхание перед английским, и печальный вздох на приветствие учителя. Кенсу даже не замечает, что утопает в мыслях. Причем довольно мрачных. Английские фразы пролетают мимо ушей, даже не укладываются в голове, не то, чтобы переводиться все там же. Омега знает, что быть влюбленным в Чонина – это познать настолько глубокую и тупую по своей природе безысходность, что не хочется ни разговаривать с кем-либо, ни смотреть на что-то, а тем более думать о чем-то кроме альфы, сидящего через парту. Это страшно, Кенсу понимает. Быть влюбленным – это страшно. Любить – страшно. До сжимающих спазмов в желудке, до клокота бешеного пульса в висках. До абсолютного пренебрежения, как к себе, так и к чертовой жизни, об которую Кенсу слепо спотыкается, словно о громадные валуны, валяющиеся через каждый уже пройденный шаг. И если бы у него был выбор, то он бы больше ни за что в жизни не влюблялся. Тем более, так безответно и так немыслимо глупо. Сехун молчит, сомкнув тонкие персиковые губы, упрямо смотрит на опустившего в тарелку взгляд Кенсу и даже не пытается понять, что, собственно, происходит с его другом. Потому что знает, и ответ его немного раздражает. Младший Пак ковыряет вилкой в недоваренном рисе, думает, думает, думает. Не впервые так много за всю свою жизнь, но все же довольно-таки долго. Если можно так выразиться, бесконечно. Потому что мыслей слишком много, Чонина тоже (вот он, сидит за соседним столиком с Чанелем, Бекхеном и остальной компашкой), а Кенсу один и совершенно не знает, что делать: то ли наорать на кого-то, то ли долбануть по башке. Но вряд ли попытаться взять себя в руки. Это все осенняя погода навевает. Определенно, да. А, быть может, и нет. Возможно, это просто очередное осязание реальности: Кенсу резко спустился с небес и в который раз понял, что ему явно ничего не светит. Потому что он не идеален, потому что он вряд ли когда-то станет таковым. В нем масса дефектов именно в то время, когда Бекхен может похвастаться их отсутствием. - Вот же ебучая меланхолия, - неожиданно восклицает Кенсу, уже порядком уставший от собственных навязчивых мыслей. И, кажется, восклицает слишком громко, выпуская из рук скользкую вилку. Некоторые оборачиваются, поварихи искажают лица в непонимании поведения омеги. А Кенсу склоняет голову к плечу и ищет тепло в холодных глазах Сехуна. Хотя бы в них. - Пошли отсюда. – Уже тише проговаривает омега. Сехун отставляет нетронутый обед и отрицательно качает головой. Почему-то. - Поешь, – говорит он абсолютно безразлично, со сквозящей ледяной заботой, – выглядишь после течки не очень. - Благодарю, - Кенсу наигранно улыбается и тут же серьезнеет, - но у меня пятый день. Естественно, выглядит не очень, ничего и не кушая толком: мешает как не тошнота, так боль. Странно, что сейчас Кенсу ощущает лишь легкий дискомфорт вместо резких спазмов внизу живота. - Точно. – Сехун блеснул глазами и ухмыльнулся. – Что ты там говорил про уйти отсюда? Кенсу вздрагивает, когда чувствует горечь табака на своих губах. Сехун целует его неспешно, держа тлеющую сигарету чуть выше тонкого плеча, облокачивается правым локтем о шершавую стену и медленно выдыхает носом остаток призрачного дыма прямиком в покрасневшее лицо напротив. Кенсу морщится, слабо бьет альфу в бок, и, кажется, пытается разорвать поцелуй и выказать свое недовольство, но лишь хватается за уже мятую белую рубашку Сехуна и прижимается в поисках того самого трепетного тепла к сильному приятно пахнущему телу. Вокруг шумят практически лысые березы, ветер издевательски гоняет по неровному асфальту осыпавшиеся желто-персиковые листья. Где-то фоном проносится звук приближающихся шагов, приглушенная болтовня смутно знакомого противного голоса. Кенсу расширяет глаза, слышит сдавленный смешок уже слишком близкого Бена и поворачивает голову, тем самым разрывая поцелуй и подставляя под губы Сехуна горячую щеку, в сторону угла школы, из-за которого тут же выступил пестрый кроссовок его самого ненавистного человека на земле. Сехун понимает все без слов, отстраняется от лица омеги и затягивается, с прищуром глядя на очаровательный румянец, покрывший впалые щеки. Затем касается пальцами высокого ворота легкого свитера, оттягивает приятную на ощупь ткань, удовлетворенно всматриваясь в небольшой потемневший засос: он любит ставить метки на Кенсу. Любит это намного больше, чем курить.