параллель

Чонин не то, чтобы специально, но… да, специально нарушает уединение Сехуна и Кенсу. Ему до чертиков хочется делать это вечно, потому что самоуверенный малолетка раздражает с каждым днем все больше и больше, а от этого ставить незначительные подножки у Кима уже входит в привычку. Он будто бы невзначай, словно не ожидал увидеть здесь не то, чтобы Кенсу, но и Сехуна (который, между прочим, курящий, а эта роща как бы курилка), оборачивается, шагая следом за замолкшим Беном. Кенсу робеет, немного неуклюже разминает руки, бегает глазами по всему, чему угодно, но явно ничего не замечает. А Сехун все так же курит, облокотившись о стену. Чонин смотрит испытующе, обжигая, испепеляя. Он слишком хочет свести Кенсу с ума еще больше. Так, чтобы от его мозга остались лишь ошметки. Омега поднимает на него вмиг ставший наивным взгляд, коротко вдыхая уличную прохладу. На что Чонин показательно по-доброму усмехается, машет расслабленной ладонью, смотрит неотрывно, с наслаждением испытывая на прочность чужие нервы и сердце. Как мед по горлу. Успокаивающе и тепло до невозможности. Кенсу неуверенно улыбается, пытаясь растянуть окаменевшие губы в ответ на внезапное внимание, но это выходит слишком трогательно и робко, слишком трепетно и влюбленно… Так, что трогает даже черствое сердце Чонина: сгусток мышц тут же плюхается в желудок, отрезвляя затуманенное собственным самолюбием сознание. И всего лишь на мгновение альфе кажется, что он поступает жестоко и неправильно. Он растерянно переводит взгляд с Кенсу на Сехуна, который впервые не просто смотрит на Чонина, но и видит его. Его глаза чертовски ледяные и проницательные, словно рентген. У Кима складывается впечатление, что его видят насквозь, пренебрегая законами физики и природы вообще. Темные глаза Сехуна неэмоциональные, но обнажают тело косточка за косточкой, трепетно отделяя мясо от белоснежной гладкой поверхности. Чонину немного не по себе. Он передергивает плечами, скидывая липкие руки какого-то совершенно непонятного, скользкого и противного чувства, отворачивается, неосознанно ведет бровями, хмурясь. Вокруг все словно бы замирает на несколько мгновений, становится тихо, не так уж и холодно. Чонин сглатывает, отводит взгляд и оборачивается к Беку, который с немым вопросом смотрит на своего альфу. Черт, Ким определенно сходит с ума. - Все в порядке? – шепчет Бен, когда они сворачивают за угол и останавливаются на своем привычном, скрытом от всех глаз месте. Но Чонин не хочет ничего вспоминать, пытаясь мгновенно выбросить из головы эти странные, никому, на самом деле, а тем более ему, ненужные кадры. Он тянет Бека на себя, утыкается носом в светло-пшеничные волосы, вдыхает нежный, сладкий запах чего-то вкусного, что хочется попробовать. Но лишь попробовать, не съесть. В то время как аромат Кенсу побуждает съесть – без сопротивлений и без сожалений, растягивая приторное удовольствие и теряясь в угловатых изгибах несозревшего тела. Пухлые губы на переливающихся контурах вен, раскаленная белая кожа. Чонин резко открывает глаза, умудряясь уже не только безобидно дышать Беном, но и прижимать его к шершавой стене, без стеснения обжигая пальцами кожу более мягкой, не такой острой, как у Кенсу, талии. Черт, черт, черт. Ким отшатывается, тяжело дыша. Руки горят, сердце бесконечно больно стучит где-то под ребрами, голову сжимает спазмом отчаяния и непонимания происходящего. Кажется, даже в глазах потемнело от порывистого, совершенно неестественного лично для Чонина движения. - Это какая-нибудь злая шутка? – почему-то в голос произносит он, вспоминая собственные руки, которые полминуты назад скользили по острым коленкам сущего дьявола. Чонин отдергивает себя, оборачиваясь на Бекхена и пытаясь закрепить в памяти его образ заново, так как одно чудовище закрыло собой милое личико его омеги. А еще лучше, пропитаться запахом Бена, чтобы уж точно не хотеть чувствовать на себе агрессивный и до омерзения глубокий взгляд во время оргазма. Кенсу опускает взгляд на белые кроссовки Сехуна, сглатывает вязкую крупинку радости, что до этого раздражала глотку своим невысказанным присутствием, неуверенно улыбается, тут же смущенно пряча довольную улыбку за дьявольски блеснувшим взглядом и угрюмо нахмуренными бровями. Это слишком личное – показывать свое мимолетное счастье. Кто бы это ни был: Сехун, Чанель. Душа человека и без того многое прячет, чего мелочиться? Но Сехун, кажется, не замечает, лишь проговаривает серьезное (впрочем, как всегда): - Пошли. Омега следует за ним, продолжая пялиться на белоснежную обувь, - единственное, за что цепляется рассеянный взгляд. И хоть Кенсу осознает, что ничего серьезного не произошло – Чонин просто улыбнулся и приветственно помахал ладонью, – его хрупкая, потрескавшаяся от многочисленных падений надежда начинает расти в размерах, склеивая разошедшиеся по хрусталю полосы. Ему тоже хочется мечтать, как и всем. Немного наивно и глупо, зато не проваливаться каждый раз в зияющую дыру своей «безысходности», которую отыскал однажды в Чонине. *** Но все ускользает, словно вода сквозь пальцы, когда живот сводит острой, режущей болью, глаза слезятся, с губ слетает блеклый, едва ли слышный стон. А вокруг бесконечные лица одноклассников, учителей. Все искажается, пестрит, размывается. Кенсу хватается рукой поперек живота, опускает горячий лоб на прохладную поверхность стола, пытается не дышать, точнее, не вдыхать смешанный вязкий воздух, где слишком четко выделяется один-единственный запах. Сильный, громкий и точный, словно выстрел в висок. Чанель замечает что-то странное сразу же: яркий аромат Кенсу, который и так, лично для него, слишком выделяется среди одноклассников-омег, усиливается в разы, хотя и остается эфемерным, висящим в воздухе призрачной шалью. Альфа хмурится, замечая шелохнувшегося Чонина, который до недавнего времени активно решал математическое уравнение, а сейчас почему-то сжимает пальцами концы тетради и, кажется, уже понимает, что и к чему; оборачивается на брата, но видит то, что искренне надеялся не увидеть: его боль. Чанель тут же подрывается с места, в два шага преодолевает расстояние между партами и садится на корточки перед братом. Мягко касается его плеча, шепча тихо, пока ученики и сам учитель почему-то молчат: - Встать сможешь? Омега коротко кивает в ответ, пряча горячее лицо в изгибе локтя, а затем, пошатываясь, встает и хватается за сильную руку брата, держась за которую, он уж точно будет в безопасности. - Кенсу-я, - хнычет Чанель, разбавляя низкий бас детской интонацией. – Почему не послушался и пошел в школу? Тебе ведь нельзя… Младший Пак уже лежал на узкой койке в медпункте, когда Чанель решил, что уходить и оставлять брата в покое ему совсем не обязательно, поэтому на данный момент альфа, пытаясь не нарваться на лещи, разговаривает как можно более по-детски. - Можно, - чеканит Кенсу, смотря прищуренным взглядом в белый потолок. - Не… - Рот. – Омега чувствует, как настроение с отметки «отлично» резко опустилось до «хуже некуда», поэтому решает обрезать бессмысленную болтовню на корню. Ничего уже не вернешь, правда? Как и его долбанное рождение, что иногда становится не только для брата, но и для всех окружающих людей сплошной проблемой. По большей мере, из-за расшатанного и слишком слабого здоровья. И он отбивается агрессией, пытаясь восполнить некоторые минусы своей жизни совершенно неподходящим для омеги поведением. Хотя… омега? Что это вообще? Доброе и милое существо? Судя по его одноклассникам, тупое и чрезмерно доступное. Не способное и слово наперекор альфе сказать? Хах, способное, но только за спиной. Не пьющее и не курящее? Кенсу дал себе слово не тыкать пальцем на таких омег, поэтому будет сдерживаться изо всех сил. - Чанни, - довольно-таки внезапно начинает Кенсу, - я дефектный? - Что? – Чанель не сразу врубается, ведь брат всегда говорит «я прекрасен», несмотря ни на что. Помнится, даже после того, как Чонин «отверг» его чувства, Кенсу пришел, плюхнулся на диван с деланно самодовольным лицом и уверенно произнес: - Я просто ахуенней него, поэтому Чонин боится быть со мной. А затем ушел в свою комнату, пробурчав под нос тихое «мудак». Но сейчас Чанель просто в недоумении. Д-дефектный? - Ты лучший, - мурчит Пак, глупо улыбаясь и, в целом, ведя себя как идиот. Кенсу кривится в наигранном отвращении, взглядом указывая слюнявому брату, куда ему пойти. - Кто бы сомневался… - безысходно проговаривает омега, чувствуя, как изнеможенные от бессонных ночей и недоедания глаза слипаются. Чонин вроде бы и чувствует какое-то волнение за бывшего друга детства, но назвать это переживанием – нет уж, увольте. Это нечто холодное, на грани безразличия. Стоит лишь переступить черту, и ты там, где до Кенсу и дела нет. Существует лишь фальшивый интерес, созданный собственной жадностью; какая-то животная тяга в телесном плане, где слово «чувства» действительно лишь слово. Чонин знает, что ему следует зайти позже в медпункт или наведаться к Пакам домой, чтобы… чтобы? Занимательный вопрос. Вновь поизмываться над трепетными омежьими чувствами? Да. Чонин признает, что играть чужим сердцем – это невероятно.