параллель

Кенсу помнит летний солнечный день, когда впервые увидел в Чонине не друга, а альфу. Золотистые лучи вплелись в поблескивающие каштановые волосы, а детская, но уже обаятельная улыбка растеклась по сердцу теплой карамелью. Что-то тогда надломилось, треснув, щеки запылали, ладошки вспотели. Кенсу был маленьким и глупым, но отчетливо осознавал, что сердце стучит так быстро неспроста, а постоянно хотеть улыбаться Чонину – слишком странное чувство. Тогда ему казалось, что это необязательно скрывать – подумаешь, кто-то узнает, ну и что с того? А потом прошло время, Кенсу немного повзрослел, стал смотреть на вещи по-другому, появилось стеснение чего-то личного, и он упрямо решил держать все в себе. Кёнсу было пятнадцать, когда он впервые признался. Тогда вокруг симпатичного и уже возмужавшего Чонина было много омег, и Кенсу ревновал так сильно, что думал, будто потеряет его навсегда, так и не поделившись своими трепетными чувствами. - Я люблю тебя. – Слишком наивно и искренне. Кенсу смело поднял глаза на стоящего перед ним альфу, зацепился подрагивающими пальцами за край длинной футболки и глубоко вдохнул, собирая в желудке скребущее волнение. Чонин был у Кенсу первым, а Кенсу - у Чонина. На этом все закончилось. Внимание и интерес Кима к младшему Паку исчерпал себя в его собственной комнате, когда Чонин, натягивая узкие джинсы, сказал, что только «это» ему и нужно от омег. А Кенсу, хоть и ощутил себя скинутым с многоэтажки и расшибленным в фарш, ответил, что ему вовсе и приятно-то не было. Они перестали ломать комедию, фальшиво улыбнулись друг другу и пообещали, что об их близости никто не узнает. Для Чонина, все, возможно, было просто – скрывать нечто волнующее, такое, как первый секс. Но не для Кенсу, хотя он так и не выдал эту прочно засевшую в голове тайну. Даже брат до сих пор думает, что Кенсу и Чонина не связывает больше ничего, кроме «ты мне не нужен» (Кенсу трактовал все по-своему). Неосознанно Кенсу всегда смущался рядом с Чонином, немного робко улыбался, нервно выламывая собственные пальцы, хотя для всех казался агрессивным, грубым и пугающим. Все матерные слова, небрежные толчки и отталкивающий взгляд из-подо лба мигом менялись на покрасневшие щечки и блестящие глаза в пол. Оттуда и пошли сплетни, что вскоре стало общешкольно принятым фактом то, что Кенсу влюблен в Чонина. Все молчали (поджилки при виде Кенсу дрожали), но знали. Но что самое интересное: ситуация, не менявшаяся уже вот как два года, резко перестала быть такой уж безнадежной. По крайней мере, для Кенсу, который раскинулся сейчас звездой на кровати, сжимая в руках черную простынь, и думал о том, как Чонин улыбнулся ему сегодня, а, проходя мимо, скользнул подушечками пальцев по венам на запястье. Сердце тут же затрепетало в груди, а дыхание подхватил гуляющий по комнате сквозняк. Пройдя весь этот путь, он все равно не хотел бы вернуться назад: не признаваться, не делать той ошибки, которую он и ошибкой-то не считает. Он предан своему волнительному чувству, что идет отнюдь не от разума, а от сердца; оправдывает свои глупые поступки тем, что любовь неподвластна логике. Что она, черт возьми, слепа, и омега, выходит, тоже слеп. Но это было небольшое лирическое отступление, ведь на самом деле Кенсу понимает, что жить в иллюзиях и надеждах – не самый удачный вариант. Конечно, они все окончат школу, разъедутся, и омега останется один со своими глупыми, все еще по-детски наивными мечтами, - он это понимает. Однако… что может поделать? Природа омеги устроена так, что часто слишком подобна женской логике, где чувства берут верх и поступать, ссылаясь на них – единственный выход. Кенсу не видит выхода. Где он? Остается лишь идти вслед за эмоциями, что поделать…

***

- Да еб твою!.. – шипит Кенсу, давая обидчику, которым оказался долговязый альфа, локтем под дых. – Смотри, куда прешь. Тот едва ли не сгибается пополам, обжигаясь не по-омежьи злым взглядом исподолбья. Вот же! Но, позорно отмалчиваясь, обиженно отворачивается и рассасывается в толпе, признав полное и безоговорочное поражение. Кенсу кривит лицо, потирая ушибленное плечо, и плетется в столовую, где раздражается еще больше, глядя на то, где сидит его брат и на кого сощуренно смотрит, скрестив на груди руки. О Сехун и Пак Чанель – самые несовместимые люди на планете. И это подтвержденный обеими сторонами факт. Кенсу рычит и агрессивно прет вперед, воинственно расталкивая скорее пугающей аурой, чем воробьиной грудкой (хотя сам думает иначе) едва ли удерживающих в своих руках подносы учеников. - Чанни, не подскажешь, - начинает он с наигранной полуулыбкой на пухлых губах, - какого х… - Кенсу-я! – улыбается Пак, потягивая медвежьи ладони в сторону младшего. - Руки. - Да, конечно. – Чанель тут же сдувается, поумерив свой пыл и неловко притянув свои длинные руки обратно. - Мне напомнить, где ты сидишь? – взгляд Кенсу невольно, но довольно-таки многозначительно ползет вверх, указывая на соседний столик, где Бекхен уже доедает свой диетический салат с морепродуктами, а Чонин смотрит прямиком младшему Паку в глаза. Стоп. Что?! Кенсу резко опускает глаза, передернув плечами. Лицо опять горит, а ладони потеют. Казалось бы, сколько можно смущаться, но чувства омеги настолько трепетные и нежные, что спрятать их невозможно. И теплые пальцы, мягко коснувшиеся подрагивающей ладони, немного приводят Кенсу в чувства, забирая из астрала в реальный и проблемный мир. Омега скользит взглядом по знакомой крепкой руке, синеватым полосам вен, прорезающим бледную кожу ощутимым контрастом; выпирающей косточке запястья. Сехун без слов шепчет «успокойся». И это самое невероятное. Кенсу лично для себя едва заметно кивает и садится рядом с другом, чья рука все еще сжимает горячую ладонь омеги. А затем поднимает взгляд на приоткрывшего рот Пака и щурится, без слов спрашивая, мол, почему ты все еще здесь? Но Чанель даже не спешит пересаживаться, кинув тихое: - Какие-то вы странные. Сехуну все равно, он продолжает выбирать из салата горох. А Кенсу лишь закатывает глаза, отбирая у брата поднос с едой и грозя ему вилкой, нацеленной зубцами прямиком в левый, по-своему милый, глаз. Чанель вообще милый. Ну, омега так думает… - Милашка. – Не подумав, нежно проговаривает он, а затем резко становится серьезным, когда не то чтобы Пак, даже Сехун оборачивается на него с квадратными глазами. – Че вылупились? Блондин усмехается, в который раз подмечая скрытую сентиментальность и романтичность в самой грубой омеге, которую он когда-либо встречал. Чанель реагирует по-другому, подлизываясь: - Ты тоже. - Заткнись, пожалуйста. Чонин, чувствуя руку Бекхена на своем бедре, лишь отворачивается от Кенсу и утыкается раздраженным взглядом в тарелку с нетронутым обедом. Что вообще делает Чанель, и какого хрена Сехун в который раз вырастает стеной там, где не нужно? Точнее, не нужно вообще. В этом есть смысл, если Кенсу любит Кима с пятого класса? И тут явно запущенный случай. - О Боже, Минсок, ты с ума сошел? – шарахается Бен, изумленно глядя на серьезную омегу напротив. – Кому признаться? Сехуну?! Казалось, даже в заполненной столовой от стен отскочило эхо визга Бека. Но тот явно ничего не заметил, лишь скептически уставился на резко вспыхнувшего друга и чуть ли не крутил пальцем у виска. Обернулись все. Ну, кроме Сехуна. Даже Кенсу выглянул из-за Чонина, в отвращении скривившись, когда увидел Бекхена, и едко прокомментировал: - Еще громче. Никто не услышал. Минсок взволнованно уставился на ковыряющегося в тарелке Сехуна, которого происходящее, казалось, вообще не волнует. Затем перевел взгляд на Кенсу, оценивающего омегу, словно сканер. От этого ему стало не по себе. Мин еще никогда не оказывался под вниманием этого человека, и, если честно, боялся быть непризнанным. Парнишка невольно скукожился, все еще ощущая в висках клокочущую пульсацию, и придвинулся к столу плотнее, желая слиться с ним хотя бы на пару минут. Только для того, чтобы это ненужное, привлеченное эксцентричным другом внимание исчезло, перестало клеймить скользкими взглядами его кожу. - Эй, - шепнул Бен, - ты же знаешь, я неспециально. Минсок кивнул, но обиду на друга все еще чувствовал, ведь это именно из-за него так неловко. А Кенсу, усмехнувшись, вновь утонул взглядом в тарелке с любимой едой.

***

- Ты слышал? – спрашивает Кенсу, хотя чего тут спрашивать, если этот противный визг слышала вся столовая, если не школа. Сехун идет рядом, совершенно не беспокоясь о том, что по школьным коридорам уже стали ползти сплетни насчет него и Минсока. О плевать, он не знает этого человека, разве что шепот за спиной определенно начинает напрягать. - Он симпатичный, - продолжает омега, не дождавшись ответа, коего и к утру не услышал бы, - если признается, не отказывай. Блондин давно не думал о других омегах. Точнее, имел пару беспорядочных связей несколько месяцев назад, но это чисто по пьяни, когда мозги уже не соображают куда, где и с кем. В основном, единственный, кого он к себе подпускает – Кенсу. Он немного особенный, скажем так, регулярный, тот, кого хочется… эм, защищать? Сехун не знает, что это, но менять запах и тело этого омеги на кого-то другого ему определенно не хочется. - Серьезно? – Сехун, наконец, смотрит на Кенсу. - Нет, блять, прикалываюсь, - иронично и отчего-то раздраженно отзывается младший Пак. – Ну? Альфа заворачивает в лестничный пролет, а затем резко садится на первую ступень и притягивает Кенсу к себе, схватив за тонкое запястье. Он ощущает пальцами подскочивший от испуга пульс, ухмыляется и смотрит прямиком в черные глаза напротив. Затем тянет нежный запах, немного сладковатый, легкий и летящий; касается расслабленными пальчиками Кенсу своей щеки, накрывает их своей ладонью. Сехун знает, что его кожа горячая, почти раскаленная, и что тонкую кожу омеги она непременно обожжет, но… - Ближе, - шепчет глухо, на грани слышимости. А Кенсу невольно склоняется над альфой, не опуская взгляд и даже позволяя при всех держать в таком положении свою руку. Он неосознанно прижимает ее плотнее к приятной мягкой коже, скользит большим пальцем по контуру верхней губы, хотя и не понимает, к чему вся эта внезапно возникшая нежность. Но потом, чувствуя влажное дыхание у шеи, почему-то оборачивается и видит застывшего Минсока, чья дрожащая рука ищет опоры у рядом стоящего Бекхена.