В кругу Арены

      Когда-то, почти в прошлой жизни, Император говорил мне, что мои ладони огрубеют от меча и лука. Интересно, что он сказал бы сейчас, увидев кровавые мозоли, сбитые по неосторожности костяшки кулаков и шрамы от ожогов? Смотрел бы с такой же жадностью, как раньше, на меня, закопченного, в драной простой рубахе, пропитанной потом и сажей?       В пещере Мастера время текло по-другому. Мне почти не нужны были пища и отдых, и я смог посвятить себя всего искусству ковки. Кузнец редко что-то объяснял, предпочитая показывать, а не рассказывать. Но мне было хорошо рядом с ним, его молчание меня совсем не тяготило. Я мог бесконечно долго смотреть, как от раскаленного металла при каждом ударе молота разлетаются яркие искры, как из тени выползают юркие ящерки, чтобы поймать их и шмыгнуть в огонь, я слушал звон и почти понимал, о чем поет каждый удар Мастера. Я видел, как расплавленное железо приобретает форму, становится несокрушимым и грозным оружием или причудливой формы украшением и впитывал это в себя. Казалось, что моя душа живет в одном ритме с огнем, а сердце стучит в унисон с молотом кузнеца.       Я много времени потратил на изучение руды. Глазами, руками, даже магией — здесь, в кузне, я пользовался ею без стеснения. А еще мне удалось подружиться с кобольдами. В пещеру они наведывались регулярно, совершенно не боясь ни меня, ни Мастера. Этот озорной маленький народец был ростом с треть взрослого человека, чертами лица напоминал тролля, но не боялся огня — наоборот, кобольды его любили, а на мою способность держать пламя в ладони отвечали восторженным смехом и шумом. Они знали недра гор лучше, чем кто-либо. Мастер называл их Первыми Кузнецами, а они его — Полукобольдом. Шутили, верно, ведь кобольды по природе своей духи.       Новые друзья открыли мне самое сердце гор, научили такому, чему не смог бы научить ни один человек на свете. Я полюбил горы всей душой, больше, чем кого бы то ни было, я проник в них, слился с ними и поклялся, что никогда не покину эти места.       За новыми друзьями я не забывал и старых. Фрида приходила к пещере каждые три дня, а мне казалось, что прошел год. Я выходил к ней, мы садились в круг к троллям и слушали их беседы. До нас им не было никакого дела, но я теперь всегда точно знал, куда направились горные козы, где сорвался в бездну отчаянный путник и сколько народилось троллей в каждом клане. Иногда они беседовали и о людях, о моих друзьях. Эти новости я слушал с жадностью — и замиранием сердца. Даже тролли, которые всегда мало интересовались людскими делами, теперь были взволнованы.       Однажды, после такой беседы, когда мы с Фридой остались наедине, она спросила меня, что такое война. Что я мог ей ответить? Тролли не воюют, как люди, не собирают войска. Внутри клана все решает старший, а споры за территорию или добычу с другими кланами у них редки. Тролль скорее пригласит за стол и в свою пещеру другого тролля.       «Кто-то, кто никогда здесь не жил и не знает, какие они, горы, решил, что сможет стать их властелином и подчинит себе всех. И людей, и троллей, и весь ночной народец, и даже духов», — ответил я ей тогда. — «Я и мои друзья этого не хотят. Мы живем со всеми в мире и свободны, но у нас хотят эту свободу отнять».       Фрида склонила голову набок, силясь понять, что я имею в виду. Как и все тролли она была начисто лишена воображения и не понимала иносказаний. Пришлось объяснять ей на пальцах.       — В твою пещеру пришел чужой тролль. Он тебе не нравится…       — Но как мне могут не нравиться тролли, если я сама — тролль? — удивилась Фрида. — Ну, раз он пришел, то пусть живет. Хотя к нам никто не приходил.       — А вот взял и пришёл. И говорит: «Теперь это моя пещера, я буду здесь жить, а вы будете мне приносить еду и охранять меня».       — А что же тогда он будет делать? — спросила Фрида, хмурясь. — Он ведь тоже должен приносить пользу клану…       — Ничего. Будет сидеть в пещере и говорить, кто хороший тролль, а кто нет. А если ты станешь говорить, что он не прав, то тебя накажут.       — Но тогда он останется один. Все же уйдут…       — Скажи мне, сестра, твой отец знает, что ты проведываешь меня? — меня внезапно осенило. — Знает, что ты меня провела к Мастеру?       — Конечно. Выслушал и сказал, что я сама должна решать, что нужно делать, но просил давать знать о себе. Он меня любит.       — А представь, что он бы наказал тебя за то, что ты ходишь ко мне или беседуешь с троллем из другого клана…       — Но он же не может мне запретить!       — Потому что ты свободна, — я улыбнулся. — Ты сама решаешь, что делать.       — Поняла! — Фрида хлопнула в ладони, и эхо от ее хлопка пошло гулять по горам. — Ваш человечий клан тоже решает, что ему делать! Я же видела, как много-много людей идет через перевал, а спустя время возвращается обратно! И сейчас уже должны пойти, а их все нет и нет… это потому, что тот злой тролль… то есть, человек… это он их не пускает, да?       — Не совсем, но он сказал, что наши горы теперь его, и мы должны его слушать. А чтобы нам стало страшно, он послал других людей…       — Горы не могут быть чьими-то, — после долгого раздумья сказала Фрида. — Тито, этот человек… он ошибается. Никто не может быть хозяином гор, потому что они старше меня и тебя, и даже моего отца! Это горы нам добрый друг.       Можно сколько угодно считать троллей глупыми, но как же она была права! Я мог по праву гордиться названной сестрой: она поняла меня и все сказала верно. Ледяные горы нам добрый друг. И колыбель, и могила, и дом, и утешение, и учитель, и суровый беспристрастный судья. Они были всем… Фрида поняла меня без слов и улыбнулась, но вскоре ее лицо посерьезнело.       — Скажи, Тито, все люди такие?       — Мы разные. Ведь не все тролли боятся огня, верно? — я улыбнулся и поворошил небольшой костерок, который разжег для тепла. И Фрида сидела почти у самого огня.       — Ты хочешь сделать меч, чтобы одолеть того жадного человека, Тито. Обещай мне, что никогда не захочешь занять его место. Обещаешь?       — Даже если я умру, я знаю, что останусь предан нашим горам. Это я тебе обещаю. И я сделаю меч.

***

      …Он лежал передо мной, сверкающий, еще не опробованный в настоящем бою. Темно-серый с багряным отливом, обоюдоострый, вдосталь напоенный кровью и магией, он был частью меня. В него я вложил свою душу, все свои знания и умения, подаренные мне Мастером и кобольдами. Я не стал тратить время на украшения. Он — оружие, его красота заключалась в строгости и плавности линий, в идеальном балансе, в звонкой песне, когда я вел бой наедине с собой, с тенями.       Мой старый двуручник был мне как родной брат. С ним мы прошли через многое, и были верны друг другу долгое время. Но у меня теперь был меч, ценнее которого прежде я не видел. Я отливал его один, я ковал и придавал ему форму, я делился с ним всем, что у меня было, не жалея ни крови, ни магии. То был меч, как часть меня. Мастер мне помогал, несомненно, а кобольды подолгу наблюдали за моей работой и подсказывали, как сделать лучше, но кроме меня к нему никто не касался. Пока я был занят в кузне, ушло все, что отравляло мне жизнь. Я перестал бояться снов об Арене, больше не ощущал грызшей меня боли от предательства. Сознание мое теперь было ясным, а душа спокойной. Я точно знал, что делаю, и что должен сделать дальше. «За измену — смерть!», таков был мой девиз отныне. Этот урок я усвоил прочно и навсегда.