Getting my demons out

      Внутри всё скручивалось, вызывая лёгкую тошноту, и даже яркий солнечный свет за окном не успокаивал. Вилка с неприятным скрежетом царапала тарелку, но от одного вида еды становилось ещё хуже. Волнение никак не покидало. Как всегда перед игрой.       — Дорогой, ты должен поесть, набраться сил. Сегодня важная игра, ты сам говорил.       Найл нахмурился и раздражённо бросил вилку на стол, не обращая внимания на неодобрительный взгляд матери.       — Не могу я есть перед игрой.       — Найл…       — Тем более сегодня от меня ничего и не зависит. Мы всё равно взгреем этих придурков, потому что Томмо снова в команде, — Найл поднялся из-за стола, окончательно убедившись, что поесть не удастся, и схватил сумку с формой. — Я лучше прогуляюсь перед игрой.       Мама тепло улыбнулась, потрепала сына по голове и оставила на щеке лёгкий поцелуй.       — Удачной игры!       Встретивший его на улице холод освежал мысли, и волнение потихоньку отступало. Найл улыбнулся, вдыхая полной грудью морозный воздух, представляя, как здорово будет оказаться на поле вместе с Томлинсоном. Команда вновь обрела своего капитана, и теперь всё будет, как раньше.       Погрузившись в свои мысли, он не заметил, как у выхода из переулка остановился темный силуэт, пристроился в тени здания, поджидая. Радостные крики болельщиков уже звучали в ушах, а предвкушение игры ослепляло, Хоран не чувствовал опасности, не видел, что именно силуэт сжимал в руках.       Найл уже собирался выйти из холодной тени переулка на освещённую зимним солнцем улицу, как человек выступил из своего укрытия, заставив парня испуганно подпрыгнуть на месте.       — Чёрт возьми! Чувак! Как ты меня напугал!       Он рассмеялся и схватился за бешено бьющееся сердце. Его попытки отдышаться резко прервали: человек перехватил второй рукой биту и размахнулся.       Резкая боль, пронзившая парня, не дала возможности даже вскрикнуть, а горячая кровь потекла из сломанного носа, пачкая светлую ткань куртки.       После второго удара темнота бережно окутала сознание. А силуэт оглядел тихую безлюдную улицу и улыбнулся.

***

      Время бьётся в окно ветром и снегом, будит Гарри кровавым лучом заходящего солнца. Но холода зимы нет. Тело хранит прикосновения Луи, его вкус покрывает губы ягодным соком, и запах никак не хочет исчезать. Всю ночь Гарри ворочается в постели, сквозь сон улавливая эти нотки сладких персиков кондиционера для белья и горечь дешёвых сигарет.       На удивление, он ни разу не просыпается: кошмары спрятались в свои тёмные углы, выжидая подходящего момента, и в груди царствует умиротворение. Лишь навязчивый запах Томлинсона, будто его незримое присутствие, навевает фрагменты фантазий, врывается в подсознание воспоминаниями, в которых чередуются болезненные тычки и сладкие поцелуи.       Гарри сходит с ума из-за этой непонятной связи.       Но несмотря на боль и неопределённость, несмотря на жестокость Томлинсона — он единственный луч света в вечной ночи его жизни. И именно к нему Гарри стремится раз за разом, выныривая из тьмы. Жаль, что она всё ещё слишком сильна, и это короткие передышки перед погружением на дно.       Мысли о своём секрете стирают зачатки улыбки с лица, и, будто только этого момента и ждал, холод проникает под одеяло, вонзается в кожу миллионами студёных игл. С усталым вздохом Гарри садится на кровати, наклоняется к полу за брошенной там одеждой. События вчерашней ночи напоминают о себе лёгкой болью.       Когда босые ступни касаются пола, Гарри вздрагивает, кутается в неизменный свитер сильнее. На часах вечер, уроки прошли, поэтому он собирается перекусить и завалиться обратно в постель. Сегодня тот редкий случай, когда Гарри по-настоящему выспался, но более важных, чем согреться, дел по вечерам у него нет.       На столе есть шоколад и, пересчитав количество блестящих батончиков, Гарри улыбается краем губ: Луи оставил ему ровно половину. Сердце бьётся громче, чем обычно, но не оттого, что Луи оставил, а оттого, что он забрал. Внутри тепло от мысли о том, что Томлинсон не побрезговал предложенными сладостями.       Он берёт одну, всего одну конфету в яркой шелестящей обёртке и разворачивает привычным, пусть и слегка подзабытым жестом. Сладостей Гарри лишил себя больше года назад, когда понял, какое чудовище скрывается под его бледной кожей, сколько тьмы струится по венам вместе с густой кровью. Но сейчас шоколад тает во рту, словно поцелуи Луи, возвращает его во вчера, полное наслаждения.       Вместе с шоколадом заканчивается и время фантазий, Гарри сжимает в ладони пустую обёртку, и уголки его губ опускаются вниз. Нельзя обманывать себя: Луи подарил ему драгоценную передышку, возможность изредка спать без кошмаров, но он не вылечит полную тьмы душу и не останется с Гарри. Особенно если узнает его смертельный секрет.       Стайлс возвращается в постель, холодную и пустую, накрывается с головой старым одеялом. Только в темноте он вспоминает о важности сегодняшнего дня — первая игра для Томлинсона после перерыва. И сразу капитан.       Сожаление о том, что он так глупо проспал триумф Луи, тусклое, растворившееся в чувстве восторга. Зима подходит к концу, а вместе с ней завершается эра жестокости. Гарри гордится всем, что сделал Томлинсон, путём, который он прошёл за этот год, и не может побороть светлое чувство надежды, что однажды и его невзгоды останутся позади.       Долгую ночь Гарри лежит без сна, перебирая в уме все воспоминания, связанные с Луи: от первого взгляда в жестокие глаза цвета ягодок годжи в тёмном проулке до приоткрытого в мягком изломе рта, когда Луи кончил в кровати Гарри.       Ведя замёрзшими пальцами по тонкой наволочке на подушке, Гарри грустно усмехается во тьму: сердце пропускает удар от мысли, внезапной и незваной, что сбивает весь сердечный ритм.       Он серьёзно влюбился в Томлинсона.

***

      Утро пятницы для Гарри чувствуется серединой дня — бесполезно потраченное время, что он провёл, глядя в изъеденный жучком потолок своей ветхой квартирки, отдаётся головной болью в затылке. Вечно замёрзшие пальцы вместо расчёски проходятся между спутанных кудрей, которые давно пора состричь, и всё тело ноет от утомления и поселившейся внутри зимы. Школьник, но с душой старика, с усталостью в каждой косточке, каждой мышце тела.       Глядя в зеркало на себя, Гарри убирает волосы назад, отчего шея кажется особенно длинной, а глаза — темнее и больше. Он зажмуривается на секунду, считая мгновения, надеясь очнуться от этого затянувшегося кошмара, в который превратилась его жизнь в последние годы, но, распахнув их, снова видит всё того же измождённого и худого мальчика. Луи никак не мог запасть на кого-то настолько жалкого.       В злости на себя и на свои глупые надежды, Гарри запихивает вещи в рюкзак и надеется, что февральский мороз выгонит непрошеные мысли из головы. Отрезвит. Но глаза останавливаются на чёрном пятне, грязной кляксе из ткани, что лежит на его столике.       Луи оставил свой платок.       Внезапный испуг выливается в хаотичный перестук сердца, в неконтролируемую дрожь пальцев. Спустя половину минуты, за которую Гарри учится вновь дышать, дрожь охватывает всё тело.       Со священным страхом, с обожанием и детской неуверенностью он подходит ближе, тянется трясущимися пальцами, но в дюймах от вещи отскакивает, будто она угрожает ему, будто может отравить.       Он и так отравлен. Голубыми глазами, запахом сигарет. Жестокими пальцами.       Теперь становится ясно, почему запах преследовал Гарри даже после того, как Луи ушёл. С опаской Стайлс сворачивает ткань, стараясь не вдыхать любимый аромат полной грудью, аккуратно укладывает в рюкзак. Всю дорогу до школы Гарри надеется, что ему удастся отдать Луи его вещь, не привлекая внимания, но уже у школы, споткнувшись о ледяной взгляд, он понимает, что всё напрасно. Жизнь вновь насмехается над ним, потому что Луи медленно затягивается, не отрывая от Гарри пристального взгляда, и выпускает густую струю сигаретного дыма в потрескивающий морозом воздух. Вокруг него вновь толкаются люди, преданно заглядывают в приоткрытый в улыбке рот.       Улыбке?       Гарри растерянно моргает, когда Луи прерывает Стэна, похлопав по плечу, и направляется к нему, всё также беззаботно улыбаясь. Рюкзак сползает с плеча, и, инстинктивно отступая, Гарри лихорадочно соображает, что задумал Томлинсон в этот раз. Мысль о том, что платок лежит в сумке Гарри, жжёт, мучает сознание.       — Привет, — говорит Луи, останавливаясь. — Я вижу, что ты в секунде от того, чтобы рвануть прочь, и сразу хочу тебя предупредить — не делай этого. Ты будешь выглядеть глупо и всё равно не сможешь убежать от меня. Никогда не мог.       Всё также безмятежно улыбаясь, Луи склоняет голову в сторону, разглядывая Гарри, будто видит впервые. Хитрый прищур глаз не выдаёт намерений, и по спине того бегут мурашки — зная Луи, Гарри предполагает худшие варианты этого странного поведения и внезапно проснувшейся прилюдной доброжелательности.       — Я не собирался бежать, — пытается он защититься, но Луи лишь смеётся в ответ. Снисходительно, будто видит насквозь, и Гарри, не особенно обдумывая, выдаёт: — Я платок вернуть хотел.       При ярком зимнем солнце хорошо видно, как зрачок расширяется, вытесняет ледяную серость из глаз. Луи медленно выдыхает, и веселье уходит с лица, сменяясь напряжением.       — Вернуть? — осторожно переспрашивает он.       Голос отстранённый, далёкий, и Гарри предпочёл бы насмешку, лёгкую издёвку, с которой началось их утро. Он старается не глядеть на ожидающих Томлинсона приятелей, но и в застывшее лицо Луи смотреть нет сил. Гарри уминает снег носком ботинка и тихо произносит.       — Ты ведь забыл, помнишь? Я принёс. Отдам, когда вокруг будет меньше людей. Я помню, что всё произошедшее, — Гарри сбивается на хрип, откашливается и чувствует, как на щеках цветёт румянец. Кулаки сжимаются от злости и бессилия, он так ненавидит выглядеть слабым перед Томлинсоном. — Всё останется в тайне, как ты и говорил…       — Доставай, — грубо перебивает его Луи. Гарри вздрагивает, и от ледяного тона к горлу подкатывает ком.       — Здесь?       Неуверенно снимая рюкзак с плеча, он пытается понять логику Томлинсона, но тот нетерпеливо цокает языком, вырывает сумку из замёрзших ладоней. С ужасом Гарри наблюдает за тем, как Луи расстёгивает молнию и извлекает на свет свой платок.       Рюкзак падает в снег, а Томлинсон делает шаг ближе, поднимает ткань. Гарри хочет шарахнуться в сторону, будто от ядовитой змеи, но замирает, обездвиженный, глядя широко распахнутыми глазами, как Луи завязывает платок вокруг его шеи. Кружащий голову запах бьёт в нос, окутывает со всех сторон — Гарри захлёбывается им и своими чувствами.       Луи даже бровью не ведёт, когда ледяные пальцы Гарри оказываются на его ладонях, когда Стайлс пытается остановить, оттолкнуть. Томлинсон лишь затягивает узел туже и маниакально улыбается.       — Никогда не снимай, — шепчет он. Гарри, будто зачарованный, не может отвести глаз от тонких губ, продолжая судорожно цепляться за Луи.       — Я не понимаю…       — И не надо, — отмахивается Луи. — Пойдём.       Его рука по-хозяйски ложится на ссутуленные плечи, и Гарри едва успевает подхватить свой рюкзак, когда Томлинсон тянет его вперёд, к зданию школы. Ропот вокруг нарастает, затылком Гарри чувствует взгляды: удивлённые, ехидные, настороженные. Не дружелюбные. Кожа под платком чешется, и рука то и дело дёргается поправить, потрогать ткань, но усилием воли он сдерживается. Старается думать лишь о дыхании и ритме шагов, чтобы не сбиваться, идти в ногу с Луи, но тело не слушается.       Луи предпочитает игнорировать его слабость, частые тихие хрипы. Будто ничего необычного не происходит, с гордо вздёрнутым подбородком, с сияющим взглядом победителя он входит в школу, прижимая Стайлса к себе.

***

      Это в корне неправильно — игнорировать математика мистера Миллера и новую тему урока, но Луи просто не может заставить себя слушать нудные объяснения старика, когда в голове то и дело всплывают шокированные глаза, а на тыльной стороне ладоней всё ещё чувствуется холод от пальцев Стайлса. Его фантастический румянец занимает остатки мыслей, не позволяя вниманию сконцентрироваться на уроке.       — Ты улыбаешься, как идиот, — недоверчиво хмурит брови Стэн. — Это из-за утреннего происшествия?       — Происшествия, — передразнивает Майкл. — Томлинсон себе парня завёл, Стэн. Только идиот этого бы не понял после утренней демонстрации.       — Стайлс? Его парень? — Стэн закатывает глаза, умело подражая в этом жесте Томлинсону. — Он же лузер. Ты бы не запал на лузера…       Уверенность растворяется, исчезает из голоса, стоит только Стэну увидеть насмешливо приподнятую бровь.       — Запал, — повторяет он растерянно. — На лузера. На слабака.       — Он не слабак.       — Только потому, что врезал тебе тогда на парковке? — Стэн странно зол, желваки на его щеках подрагивают, а пальцы вокруг ручки — белые.       — И правда! — восклицает Майкл. — Он тогда хорошенько проехался по твоему хорошенькому личику. Думаешь, искра вспыхнула именно тогда?       Луи вспоминает злость в тёмных зрачках Гарри, боль, сковавшую лицо после удара, и жжение в ладонях. А потом, будто адское пламя, его пожирает изнутри картинка Гарри, прижатого к дереву, с вздёрнутыми руками, с его хриплыми мольбами, и звуки приближающейся грозы.       Нет, это началось не тогда.       Прохладный сумрак библиотеки и тихое дыхание за спиной. Книги, которые поручили раскладывать — скучны, а мальчик за столом занятный. Какая-то тайна скрывается за тщедушной внешностью и блестящим взглядом. Напряжение между ними, полное искр и треска электричества, а потом шокирующая правда — родители Стайлса мертвы.       Луи хмыкает и возвращается в прошлое ещё дальше.       В тот момент, когда Гарри получил Twix, предназначенный Томлинсону. Поджатые губы и сталь во взгляде, когда Луи назвал его убегающим от собственных демонов слабаком. Уже тогда он чувствовал внутри себя интерес и тягу к этому красивому скрытному парню.       — Хэй, — щёлкает Стэн пальцами у него перед носом. — Только не говори, что Стайлс покусал тебя, и теперь ты тоже заразился — улетаешь в космос, забывая о реальности?       — Идиот, — смеётся Луи в ответ. — Я думал… Знаешь, наверное, я действительно заметил его тогда в переулке, когда мы проучили того гомофоба, — Луи напряжённо хмурится, пытаясь вспомнить имя, но потом просто отмахивается. — Не помню. Но меня ещё потом к директору вызывали.       — Ты шутишь? — удивляется Майкл. — Я помню, там кто-то был, но и подумать не мог, что это Стайлс. Ты разглядел его в темноте и запомнил?       Недоверие на лицах друзей объяснимо, Луи и сам не понимает, почему взгляд остановился на неприметном мальчике. Возможно, что-то было тогда в его лице: отсутствие страха, интерес. Влечение к боли, испытываемой тем парнем, к ноге которого Томлинсон прижимал сигарету.       — Любовь с первого взгляда? — Стэн не может сдержать скептицизм внутри, выплёскивает его наружу недоверием и пренебрежительностью. Луи всё ещё пытается понять причину, по которой его лучший друг так категорично отвергает Стайлса, но пока безрезультатно.       — Нет, — качает он головой. — Я просто заметил его. Мы сталкивались раз за разом, и это будто снежный ком — всё обросло деталями и оттенками. Я узнал его. Хоран был прав с самого начала.       — Кстати о нём, — подбирается на стуле Майкл. — Он пропустил игру и сегодня не объявился в школе. Что с ним?       — Может, заболел? — интересуется Стэн, но хмурит брови, захлопывает тетрадь с недописанным конспектом. — Или пропал, как Зейн.       — Зейн не пропал, — возражает Луи.       — Да? А где же он? Прошло несколько недель.       Луи тянется за пачкой сигарет под тикающий в голове таймер, что отсчитывает секунды до конца урока. Беспокойство, словно зуд под кожей, чешется и жжёт, и выгнать его из крови невозможно, но пара затяжек определённо поможет унять, уменьшить в половину.       — Узнай у Пейна. Скорее всего, ничего серьёзного, но если он тоже не знает, где Найл — начнём бить тревогу, — просит Майкл.       Под оглушительную трель звонка Луи срывает со спинки стула кофту, забрасывает рюкзак на плечо, стараясь протолкнуться сквозь покидающих класс учащихся к Лиаму, а в груди — холод дурного предвидения. Облегчение от принятия собственных непростых чувств к школьному лузеру растворяется в предчувствии грядущего кошмара.

***

      Белая пенистая капля скапливается в уголке губ, пока щёку оттягивает зубная щётка: Гарри интенсивно двигает запястьем, царапая дёсны жёсткой щетиной до лёгкого жжения во рту. Он надеется, что сможет вычистить не только рот, но и очистить голову от ненужных мыслей, но перед глазами чёртов Луи, с его снисходительной улыбкой, с тёплыми сильными пальцами. На плече всё ещё чувствуется прикосновение, ободряющее сжатие.       Гарри сплёвывает пасту в раковину и наблюдает, как она медленно сползает в металлический сток, чуть окрашенная розоватым. Дёсны кровоточат от жестокого обращения, но он лишь сплёвывает вновь, ощущая на языке вкус мяты и соль крови.       Какая красивая аллегория всей его жизни — любое приятное чувство искажено внутренней ненавистью, отравлено тьмой. Как свежий вкус пасты испорчен металлическим привкусом. Гарри вглядывается в потрескавшееся зеркало и ненавидит эти тёмные круги под глазами, ненавидит свои длинные кудри и постоянное выражение усталости на лице. Почему же Луи обратил на него своё внимание? Почему подарил свой платок?       Вернувшись в комнату, как величайшую драгоценность, Гарри берёт его в руки, прижимается к пропахшей сигаретами ткани губами. Ком слёз застрял поперёк горла, мешая вдохнуть, но глаза сухие. Всю зиму Гарри надеялся, что Луи увидит в нём хотя бы друга, а не постоянную игрушку для битья, — это казалось невозможным, но до боли желанным и притягательный — сейчас же, когда Томлинсон обозначил свои намерения, Гарри никак не мог решить для себя, да или нет. Он трусливо сбежал, пока Луи разговаривал с Пейном, хмурясь и нервно жестикулируя.       Часы на стене негромко тикают, отсчитывая время, и Гарри аккуратно сворачивает ткань, кладёт её рядом с кроватью на столик. Любовно гладит подушечками пальцев. Он хорошо помнит последние слова Бена: «Любовь — это уничтожение, и если тебя полюбят — тебя уничтожат». Тяжёлые полновесные слова до сих пор звучат незатихающим шёпотом в ушах.       Страшнее всего сейчас поверить в искренность Луи, а потом получить нож предательства в грудь. Увидев страх, разочарование, омерзение в ледяном взгляде Томлинсона, Гарри умрёт в тот же момент. Тонкие пальцы тянутся к изношенной наволочке, и, подцепив за край дырявый конец, Гарри тянет, с громким треском дорывая ткань.       Он хочет Луи: чтобы голубые глаза смотрели лишь на него, а пальцы сдавливали лишь его запястья. Хочет, чтобы всё внимание Томлинсона принадлежало безраздельно только ему. И соблазн велик. Луи сказал ему «да» платком и сегодняшним поведением, и Гарри нужно лишь ответить на его порыв, согласиться на эти отношения.       А значит, секрет нужно спрятать ещё глубже; убедиться, что он не всплывёт в новой жизни, не испортит то, что придало внезапный смысл бесцельному прозябанию в холоде.       Жажда разрушения подогревается сомнениями, лезет наружу с неуверенными вдохами. Гарри, сам того не замечая, разрывает ветхую ткань на тонкие лоскуты, прокручивая в мыслях варианты собственного будущего. План остаться незаметным, не сближаться ни с кем, давно рассыпался в прах, и теперь, стоя на пороге новых, по-настоящему серьёзных отношений, Гарри пугается. Не за себя, за Луи. Он закрывает глаза, помнит хлещущую из-под ножа кровь и тёмные глаза Бена, расширенные от изумления. И вдруг резко вздрагивает, покрываясь мурашками, вспоминая свой давний сон: улыбающийся Томлинсон подходит ближе, глаза светятся желанием, и Гарри чувствует тепло в кончиках пальцев, а в следующую секунду рот Луи искривляется от боли — из груди торчит рукоять ножа.       Не задумываясь о разодранной в клочья наволочке, Гарри вскакивает с постели, натягивает свитер, сверху — куртку. Ключи приглушённо звенят в кармане, когда он выходит за дверь, в ночной мороз. Он собирается принять всё, что Луи готов дать ему, любую крупицу его солнечного тепла, но прежде, чем Стайлс ответит «да», он обязан убедиться в том, что прошлое осталось в прошлом.       В том, что последствия его страшного секрета похоронены.

***

      Восторжённые крики трибун, крепкие объятия друзей, кипящий в крови адреналин…       Яркие вспышки фантазий оборвались слишком резко, сменились болью, бьющейся внутри черепной коробки, обездвиживающей. Реальность возвращалась, обдавая всё тело холодом, и к горлу подкатывала тошнота.       Найл пытался открыть глаза, но запёкшаяся кровь не давала векам разомкнуться. За онемевшие руки его тянули по бетонному полу, стирая тонкую ткань штанов, царапая кожу. А холод пробирался всё глубже и глубже, к самому сердцу, заставляя его замереть в страхе.       В голове, пульсируя, повторялось только одно — бежать. Как можно быстрее. При любой возможности. Вот только страх сковывал тело прочнее любых оков.       Монстр отпустил руки Найла, и тело свалилось на пол тряпичной куклой. Звуки удаляющихся шагов вселили такую необходимую надежду. Он попытался подняться, тихо, бесшумно, еле сдерживая болезненный стон.       Бежать!       Ноги почти не держали, голова кружилась, а тошнота усиливалась с каждой секундой. Но Найл понимал, что на слабость нет времени, это единственная возможность спастись. Не оглядываясь, он приготовился сделать шаг. Но ледяной голос остановил его.       — Ты не выберешься отсюда. Поверь, я позаботился об этом. Я не могу позволить тебе сбежать.       В нос ударил сладкий запах, и Найл спиной почувствовал взгляд, но не смог обернуться. Надо только досчитать до трёх. И бежать.       Один… Шаркающий шаг, эхом раздавшийся в этом холодном и пустом месте.       Два… Сжатые в кулаки кисти и глубокий вдох.       Три… Оцепенение.       Потому что взгляд зацепился за обезображенное тело. Обугленные остатки, навсегда прикованные к стулу, замершие в мучительной агонии.       Найл попытался сделать вдох — безрезультатно. Паника завладела сознанием, в глазах потемнело, а ноги подкосились. Потому что он узнал. По остаткам кожаной куртки он узнал, кому принадлежит сожжённый труп.       А тонкая игла незаметно воткнулась в шею. Найл провёл рукой по месту укола, и слеза скатилась по его щеке, прокладывая маленькую дорожку среди кровавых разводов. Безнадёжный мрак разливался по венам, надежда окончательно ушла, уступив своё место отчаянию. Вокруг стремительно темнело, и Найл провалился во тьму, понимая, что у смерти сладкий запах цветов.