Destiny

Каждый день, что он помнил, теперь был лишь обрывком старой фотоплёнки в его ладони – он исчезал в рассеянном свете и пылью отпечатывался на подушечках пальцев. И была на его руках целая жизнь, которой он больше не принадлежал. Он не успел заметить, когда всё стало одним лишь засвеченным кадром.

Ноги по щиколотки утопали в изумрудной траве, солнечные поцелуи, такие ласковые и нежные, заботливо покрывали макушку, тёплый ветер – тот самый, сентябрьский, когда ещё не осень, но уже не лето, забирался под широкую футболку и так приятно гладил живот, что… Тэхёну ещё никогда не было настолько хорошо. Он наконец дышал. Дышал полной грудью, втягивал носом вновь и вновь, будто зависимый, будто истосковавшийся по долгожданной сигарете курильщик, глотал этот опьяняющий воздух и подставлял раскрытые ладони к небу. Ему плохо помнилось то самое чувство свободы, когда можно делать, что угодно, идти, куда захочется, и вокруг его дома не было кованых решёток забора, но сейчас ощущение, что мир есть и всегда был за железной стеной, вновь охватило его с головой. Птицу можно посадить в клетку, но покажи ей волю – и она никогда не захочет возвращаться обратно. И Тэхён чувствовал, как за его спиной растут крылья. У них с собой на двоих была лишь бутылка воды и ничего кроме, но сейчас это казалось настолько незначительным, настолько несущественным и далёким – в самом Тэхёне было что-то большее: от надежды, растекающейся в груди под лучами золотистого солнца, до бесконечного желания просто жить. Пробегая под густыми ветками раскидистых деревьев, Тэхёну казалось, что ему снова семь лет и огромный мир не имеет границ. Задрав голову – и рискуя при этом неуклюже споткнуться о какую-нибудь корягу, – он смотрел на небо: оно ещё никогда не было так близко. Словно протяни руку – и сможешь дотронуться. Пощупать мягкие волнистые, похожие на комья сахарной ваты, облака, накрутить, как нить, на палец солнечный луч и дёрнуть посильнее, топя в прохладной голубизне всё вокруг. Тэхён закашлялся и резко остановился, упираясь ладонями в колени. Они убежали не так уж и далеко от детского дома, но Тэхён с трудом-то мог сделать несколько кругов вокруг забора, при этом не задохнувшись и не свалившись полумёртвым шматком на песок. Дыхалка ни к чёрту, да и тощие, как палочки, ноги дрожали в коленках, грозясь вот-вот переломиться от лёгкого порыва ветра – чего нельзя было сказать о Чонгуке, что, подобно бодрому жеребцу, унёсся уже далеко вперёд. – Подожди-и! – прохрипел Тэхён, рывками глотая воздух: лёгкие больно жгло, словно из них разом выдавили весь кислород, и он был почти уверен, что сейчас свалится в обморок. Если честно, то он устал просто до чёртиков, что шлёпнулся бы прямо здесь, под каким-нибудь деревцем, полежать и тихонько умереть, лишь бы больше никогда не пришлось вставать и снова куда-то бежать. Заслышав жалобный скулёж, Чонгук тормознул, поднимая подошвами кроссовок пыль, и обернулся – в двух десятках метров позади него Тэхён торчал посреди узкой лесной тропинки, хрипел, как подстреленный (право слово, будто бежал целую вечность, спасая от невидимого охотника свою шкуру), тяжело дышал и размазывал ладони по щекам. Чонгук обречённо вздохнул и пошёл обратно. Цветные круги перед глазами медленно рассеивались, и Тэхён увидел протянутую ему бутылку воды. Он понимал, что воду нужно экономить и растягивать до максимума, потому что кто знает, где и когда они смогут взять ещё, но не смог удержаться и так жадно припал к горлышку, что едва ли не подавился и вновь зашёлся сиплым кашлем. Тэхён намочил ворот футболки, обрызгался сам, успел обрызгать Чонгука, пока тот не отлепил его цепкие пальцы и не забрал бутылку обратно – пока он закручивал крышку поплотнее (наверное специально, чтобы Тэхён не смог открыть потом сам своими хилыми рученьками и вновь не напакостил), то безбожно бранился себе под нос. – Нам нельзя задерживаться, – нахмурившись, серьёзно напомнил Чонгук. Тэхёну так нравилось, как тот порой вот так сводил брови: сразу становясь лет на пять старше, в несколько раз мужественнее и сильнее, Чонгук словно давал понять этим жестом, что бояться нечего, будто бы говорил: «Я со всем разберусь сам. Просто доверься мне». И Тэхён верил. И даже не потому, что больше верить было и некому, а хотя бы потому, что одним своим взглядом, полным непреклонной стали, Чонгук не оставлял ему выбора. – Я… Я правда больше не могу… – жалуется Тэхён, и видит бог – это чистая правда. Ещё немного, и он реально больше не сможет ничего вообще. Чонгук на это только хмыкает: – Можешь, – и, схватив парня за запястье, утягивает его за собой, тут же срываясь с места. Тэхён от неожиданности соображает плохо, поэтому даже не сопротивляется, позволяя Чонгуку тащить себя, старательно перебирает ногами, клубя пыль и едва ли успевая за шустреньким Чонгуком – но выбора нет, затормозит, сбавит скорость и тут же полетит лицом вниз, а этого бы ему очень не хотелось. И что странно: Тэхёну даже начало казаться, что внезапно накатившая усталость вдруг испарилась куда-то. Хватка у Чонгука крепкая, титановая. Кожа на руке немного грубая, шершавая, в тонких корочках мелких царапин на ладонях и на сбитых костяшках пальцев (Чонгук недавно так сочно проехался по футбольному полю, тормозя коленями и ладонями, что следы, наверное, останутся ещё надолго) – Тэхёну нравится. Нравится его настойчивость, огрубелость рук и то, с каким увлечением, с какой страстью Чонгук несётся вперёд, носками посеревших кроссовок раскидывая землю и траву, тащит за собой Тэхёна, будто пустой мешок с костями, и улыбается так ярко, что Тэхёну даже сложно решить: ярче солнце или Чонгук? Вопрос определённо из разряда риторических. Сквозь стволы деревьев, нагнувшись под нижними ветками, сквозь разросшиеся кусты, пучками высунувшиеся то тут, то там, по узкой протоптанной тропинке Чонгук, вцепившись в костлявое запястье, тянет Тэхёна за собой и улыбается ещё шире, чем пять минут назад. Чонгуку в новинку всё. А особенно – что железные решётки, сводящие его с ума каждый божий день, остались где-то позади. Стоило только выбраться из клетки, и стало ощутимо легче дышать. И вот это чувство, когда бежишь сквозь лес, щуря глаза из-за солнца и губами хватая пропитанный запахом зноя и зелени свежий воздух, а из звуков вокруг только шорох потёртых, запылённых песком кроссовок по сухой земле и сбивчивое дыхание позади, когда жарко и ветер, бьющий в грудь, одновременно, когда кажется – это то, чего хотелось, что вот она жизнь, что как до неба, до неё можно дотянуться, что вот ты почти держишь её в своей ладони и можешь делать с этим, что угодно. Чонгук хотел просто… жить. Не существовать, как прикормленный зверёныш, которому лишь бы было что пожевать и где мягко приткнуться поспать, а действительно жить. Освободиться от стальных прутьев клетки, в которой было невозможно расправить крылья. Они протяжно ныли, хрустели тонкими костями, тянули вниз, словно с привязанными камнями, гноились из-за невозможности развернуться и сводили с ума зудящей болью, от которой никак нельзя было избавиться. И Чонгук чувствовал – ещё немного, и он уже никогда не сможет взлететь. Что вот-вот – и будет поздно. И он так и останется с переломанными крыльями свёрнутым в клубок на дне клетки, окружённый железной решёткой и осколками своих разбитых надежд. Но теперь – вот именно сейчас – всё было иначе. И Чонгук почему-то знал (может, догадывался или попросту чувствовал), что это и есть то самое счастье, о котором ему грезилось во снах. Свернув с тропинки в мелкие кустики, они выныривают из леса: на самом деле, выныривает только Чонгук, лыбясь до зубов, а Тэхён, бездыханный и зарумянившийся от притока крови к голове, лишь вытряхивается следом за ним тряпичной куклой за неимением для себя другого варианта развития событий. Он едва дышит, говорит, что, господи, ещё немного и он сдохнет прям здесь, и пожалуйста-брось-меня-уже-умирать. За полоской леса оказывается поле с густой высохшей на солнце травой чуть выше колена – Чонгук плюхается на неё, хрустя и подминая под себя стебли, и только уперевшись щекой в землю понимает, насколько сильно он устал. Чувство опьяняющей свободы, открывающее второе дыхание, кажется, выдохлось само и немного притупилось, уступая место гудению в ногах, боли в пояснице и сухости во рту. Мысленно благодаря всех богов, услышавших его молитвы, Тэхён, широко раскинув руки в стороны, валится рядом. Растянувшись на траве, вытягивает губы трубочкой, жадно хватая воздух, пытается отдышаться и смотрит на небо. В его озёрных глазах – круглых и блестящих, будто отражение солнца в глянце воды, – отражаются медленно проплывающие облака, похожие на комья сладкой ваты, такие мягкие и воздушные, что не отпускает дикое, зудящее под ребром желание разбежаться и прыгнуть, что есть сил, в эти сахарные завитки, возиться в них, сминая мякоть в пальцах, и тонуть там, тонуть… Чонгук перекатывается с живота на спину и тоже устремляет взгляд вверх. – Здесь даже небо другое, – говорит он едва слышно. – И ты здесь другой, – одними губами вторит Тэхён. И в его словах не было ни капли лжи.

Аромат цветов был повсюду. Лёгким порывом ветра путался в волосах, ласково гладил по щекам, мерцающим блеском стекал сквозь пальцы: щипал в мелких царапинах на ладонях, но от этого не было больно, скорее – самую малость щекотно (будто невесомый поцелуй). Цветы устилали землю до самого горизонта, и казалось, что весь мир был покрыт ими и окутан сладким пурпурным облаком. И, вдыхая полной грудью медовый запах, он был уверен, что этот миг – самый прекрасный момент в его жизни. И до ноющей боли где-то под рёбрами ему было обидно, что миг не может длиться вечность.

В Чонгуке неиссякаемый фонтан жизненных сил и любви к самой жизни – он смеётся, как самый счастливый сумасшедший, улыбается до зубов и треплет Тэхёну волосы. Тэхёну челку бы не мешало подстричь: Чонгук раскидывает пряди из стороны в сторону, и она лезет в глаза, колется и щекочет, но Тэхён смеётся тоже, потому что ему, по большому счёту, всё равно. Куда важнее – искрящиеся в солнечных лучах янтарными отблесками тёмные глаза Чонгука и его тёплые ладони, что лежат у Тэхёна на щеках (они были немного шершавые и почему-то пахли мёдом). Ещё важнее то, что Тэхён никогда ещё не видел Чонгука таким. Ни тогда, когда он, поймав порыв вдохновения, сосредоточенно рисовал, выигрывал у ребят постарше в баскетбол, а потом очень долго победно задирал нос, с разбега прыгал в снежный сугроб, утопая там по самые уши, ни когда они вдвоём встречали персиковый рассвет, заранее тихонько выскользнув из спальни, и даже ни тогда, когда он сидел на самом краю крыши, свесив ноги вниз – это ему нравилось больше всего. Никогда. У Тэхёна на щеках вода от тающего ледника и целая бездна в глазах напротив.

Ему хотелось стать бабочкой, чтобы навсегда остаться с самым прекрасным цветком.

– Мы это сделали, Тэхён, понимаешь? Мы это сделали! – Чонгук ликующе тряс Тэхёна и мял его щёки: можно подумать, так до того дойдёт быстрее. Тэхён и так от спринтерского забега по лесу ещё не отошёл толком, его мутит немного, в горле даже стоит этот противный ком, который ни туда, ни сюда, и он находит нужным честно предупредить друга: – Меня сейчас стошнит. – Вот надо тебе было момент испортить? Чонгук голосисто ворчит, приговаривая, какой Тэхён балбес, мог бы промолчать вообще и всё такое, с энтузиазмом трясёт его ещё сильнее, и в конце концов тот не удерживается, качается, потеряв равновесие, и падает взад себя в траву, утягивая прицепившегося, как клеща, Чонгука за собой.

«И даже если бы я знал всё заранее, то всё равно не смог бы остановиться».

Тэхён теряется в ощущениях, сам в себе и в целом мире цветочных полей, когда лицо нависающего над ним Чонгука оказывается от него всего на расстоянии нескольких сантиметров – ничтожных, чтобы сделать полноценный вдох, но достаточных чуть больше, чем целиком и полностью, чтобы медовый аромат защекотал кожу. Тэхён теряется настолько, что уже не понимает, что вообще делает: он приподнимает голову, руками сгребая траву под ладонями (чуть позже он спишет всё на внутреннее волнение и неумолимый трепет, но сейчас он просто делает и не думает ни о чём), неловко стукает Чонгука в кончик носа своим и… целует. Так неуклюже, несуразно, чуть касаясь чужих сухих губ, и это едва ли можно назвать настоящим поцелуем. Глаза Чонгука распахиваются – то ли от шокирующего удивления, то ли просто не ожидал, и с пару секунд он тупо хлопает ресницами, пытаясь осознать, что к чему. А потом до него, видимо, доходит: Чонгук упирается коленями в землю и переносит на них свой вес, а руками, испачканными в зелени травы и песке, подгребает Тэхёна под поясницу – Тэхён тощий, как палка от швабры, и его можно полностью опутать в кольце рук, – и вплотную прижимается грудью. Тэхён возился спиной, шелестел примятой травой и влажными мазками покрывал губы Чонгука – его единственного друга и человека, который когда-то давно не позволил ему сгореть заживо в своём собственном огне. И вот то, что Тэхён делал сейчас, не было какой-то слащаво-приторной благодарностью, пресловутым спасибо-за-то-что-ты-для-меня-сделал и вообще тем, чего стоило добиваться (можно подумать, кому-то оно было надо – а тем более Чонгуку, которому вообще похрен), и это совсем не казалось чем-то неправильным или противоестественным: словно так и должно было быть. Тэхён просто сделал, а в ответ не сказали «нет». И ему этого достаточно на расстояние всех цветочных полей до самого горизонта. Чонгук отлипает от чужих губ и привстаёт, выгибая бровь дугой, когда Тэхён начинает ржать – реально ржать в голос, и вовремя, на самом деле, потому что тот едва ли не прикусывает ему язык. Тэхён елозит под Чонгуком, хрипло смеётся и ребром ладони вытирает слюну с рта: – Ты целоваться совсем не умеешь, – и заливается снова сильнее прежнего. Он действительно находит откровенно забавным тот факт, что в мире существует что-то, способное одержать верх над славненьким мальчиком-умняшечкой Чонгуком, который весь из себя такой «делай, что угодно, я всё равно справлюсь лучше тебя». Тэхён бесстыдно ржёт и тычет пальцем, а Чонгуку хочется ему нос сломать или пару зубов выщелкать, например. Ну или хотя бы этот бесячий палец, который мельтешит перед ним. – Сам, можно подумать, охренеть какой профи, – фыркает Чонгук, словно «ой да мне вообще всё равно, что ты там лепечешь», и сползает с Тэхёна совсем, отсаживаясь в траву. Вида не показывает, а сам ведь бесится и раздражается – у Чонгука складочка меж бровей залегла, всё оскорбление безупречной душеньки в чистом виде на лице выплыло, и не заметить это мог бы только слепой. Тэхён может и не самый умный и способный из всех, но вот незрячим точно не был, и уязвлённая и ущемлённая мордашка Чонгука веселит его ещё больше. Он, будто смертник, который никак не может перестать злить своего палача сильнее, машет рукой в стиле: «Я же не юный гений или мальчик-который-лучше-всех, так что мне можно косячить, а вот ты, вот ты…» и смеётся, как деревенский дурачок. Чонгук чувствует, как медленно доходит до точки, и ещё слово и он определенно точно украсит цветочное личико Тэхёна фингалом под глазом. А потом докажет, что он был не прав. Несколько раз, если потребуется. Для лучшего запоминания. – Заткнись. Ты вообще первый полез слюнями мазать. В позе полулежа-полусидя Тэхён подползает к Чонгуку и, как нашкодивший щенок, смахнувший хвостом со стола любимую хозяйскую вазу, тычется носом в щёку: – Да, – соглашается он. – И сделаю это сейчас снова. Наверное, есть в Тэхёне что-то такое, от природы, делающее его безбожно похожим на всё того же бессовестного щеночка, который сам себе на уме, не прочь время от времени подгадить хозяину: повиснуть на дорогой новой шторе, например, уцепившись за неё когтями (после них остаются, как бонусом, прорванные царапины) – это всегда пожалуйста. Вещи раскидать и облепить их пучками шерсти, которую ничем не убрать. И можно проклинать его вечность, гневно топать ногами, размахивать руками, грозиться выкинуть на улицу в самый морозный день, чтобы, мать его, знал, где его собачье место, но когда он вот так, покаянно свесив голову, приходит с повинной, укладывается на коленях и выставляет ухо, прося почесать, – и вроде прощается всё, и в сугроб его выкинуть больше не хочется. Второй раз Тэхён целует уже с большей уверенностью и большим напором: ладонью толкает Чонгука в грудь, заваливая его назад (Чонгук, естественно, сильнее и вообще его не так-то просто столкнуть, если упрётся, особенно такими хрупкими руками-веточками, как у Тэхёна, но он не упирается и позволяет уложить себя в траву), и садится сверху. Тэхен, конечно, не специалист, но журнальчики всякие интересные видел и не раз – он до сих пор не в курсе, откуда старшие ребята берут в доме сигареты, глянцевое порно и прочие радости пубертатного возраста: приносит ли им кто или сами устраивают забеги за забор с завидной периодичностью, но вот сейчас, как никогда, он был им благодарен за то, что давали порой разглядывать любопытные картинки. Чонгук не очень-то похож на грудастую девочку с обложки, но Тэхён с несвойственной себе смекалкой быстренько соображает, что, вроде, невелика и разница, и лезет ладонями ему под футболку. А Чонгук снизу наблюдает за всем этим. Он тоже посвятил далеко немалую часть своего послеотбойного времени, заперевшись в душевой с очередным номером, с заботливостью старшего хёна притащенного Юнги, и знает, что бывает, когда цветочки становятся ягодками, но решает подождать и посмотреть, что будет дальше: интересно же. В каждой из всех параллельных вселенных, Тэхён уверен, Чонгук был тем, кем он был. Звучало, может, и до безобразия абсурдно и глупо, но не для самого Тэхёна. Потому что только он во всём мире знал, каково это сидеть на бёдрах Чонгука, смотреть на него сверху вниз – не надменно и не с чувством свергающего превосходства, а с неумолимым желанием коснуться губами каждой родинки на его лице и шее, пальцами вырисовывать узоры на его животе и ощущать, как тот невольно (или специально – Тэхёну, по большому счёту, всё равно) подаётся вперёд в ответ. И в гипотетическом множестве всех возможных альтернативных миров у Чонгука были те же самые глаза, что смотрели сейчас на Тэхёна: горько-кофейные с вкраплениями янтарных солнечных лучей на радужке и невыносимо прекрасные. Тэхён не брался даже предположить, какая вселенная ему предпочтительнее: та, в которой он, растворившись в окутывающем его цветочном аромате, смотрит и молится на Чонгука, как на недостижимое божество, к которому не то что прикоснуться – руку протянуть кажется невозможной дерзостью, или та, в которой он срывает с него одежду в зарослях пожухлой травы, горячими губами целует манящие родинки и сильнее сжимает бёдра. Или может быть та, в которой он сам – родинка на теле Чонгука. Его сбивчивое дыхание и луч солнца, тающий у него в глазах. Каждый из миров в голове Тэхёна был любим им настолько, что выбрать что-то одно он не смог бы даже под страхом собственной смерти. – Вроде речь шла только о поцелуе, – прищурившись то ли от солнца, то ли от язвительной дерзости, напоминает Чонгук. Напоминает, потому что Тэхён вот уже несколько минут подвисший какой-то, словно связь с космосом отключилась или что-то вроде того. Он сидит, уперевшись ладонями в живот Чонгука и смотрит куда-то сквозь – и что он там видит, одному богу известно. Чонгук пальцами дотягивается до его локтя, и взгляд Тэхёна возвращает себе твёрдость и осмысленные нотки. – Кто тебе сказал такую глупость? – двусмысленно вскидывает брови Тэхён и руками ползёт вверх по груди, растягиваясь и укладываясь всем телом сверху. Чонгук только хмыкает и прикрывает глаза, обхватывая парня в кольцо рук под лопатками. – Ты. Ты же всегда говоришь всякие глупости. Тэхён в отместку пихает его ребром ладони под рёбрами, а после укладывает голову на плечо, макушкой упираясь куда-то под подбородок, и допускает такую простую сейчас для себя мысль, что ни один из всех тех параллельных миров, что были в его голове до этого момента, ему, по-хорошему, и не нужны, если можно вот так лежать и чувствовать ударами в грудь отголоски чужого сердцебиения. Тэхён всё ещё чувствует себя уставшим и почти умудряется заснуть, вслушиваясь в такое же мерное сопение над ухом, как вдруг Чонгук под ним дёргается и резко поднимается: Тэхён скатывается на траву и непонятливо хмурится. Чонгук хмурится куда выразительнее и тоже, кажется, не очень-то понимает, что происходит. Он оглядывает поле и спрашивает: – Слышал? – Слышал что? – недоумевает Тэхён. И вот именно в этот момент со стороны леса ярче и громче, чем несколько мгновений назад, до них доносятся смутно знакомые голоса. Тэхён немного тормозит – видимо действительно задремал, и сейчас вновь пытался восстановить связь с реальностью, но Чонгук соображает моментально. Подрывается с места и, не отряхнув штанов от налипшей травы и земли, хватает Тэхёна под локоть и тянет наверх, заставляя подняться на ноги. – Что? Что такое? – испуганно тараторит тот. Чонгук не отвечает, лишь злобно шипит и срывается, волоча растерянного парня за собой. У Тэхёна почти чувство дежавю – вот только теперь Чонгук бежал в несколько раз быстрее, чем тогда по лесу, больше не улыбался и крепче сжимал его руку, словно отпустить её – сейчас для него самое страшное. Тэхён бежит следом и очень старается не упасть. Пытаясь не запутаться в ногах, он оглядывается назад, силясь рассмотреть, от чего так яро через всё поле рванул Чонгук. Из леса – почти с того же самого места, где до этого вынырнули они сами – показываются два силуэта, зрение и слезящиеся от ветра глаза не позволяют Тэхёну разглядеть их чётче, но после громкого мужского голоса, что прокричал им вслед разбивающее все надежды «Вот они!», до него наконец доходит. Их нашли. Они вели себя слишком беспечно. Чонгук бежал изо всех сил, словно стальными тисками сдавливая руку Тэхёна в своей. Тэхён сжимал ладонь в ответ и старался не отставать. Он вряд ли когда-нибудь сможет забыть тот голос, что разом погубил все цветы.