Destiny

В нём не было ничего, и снег не таял на его ладонях – не потому что не хотел, а потому что холоден был он сам. Только во снах всё казалось немного иначе. (там снега не было совсем).

Тэхён мельком поглядывал то на девочку, что сидела за столом впереди и украдкой смотрела в их сторону, то на Чонгука, сидящего прямо перед ним и уныло ковыряющегося вилкой в своей тарелке, и тихо ржал: не над бедной девицей и её несчастной безответной влюблённостью, конечно же, а над Чонгуком, который словно слепой крот – не замечал ничего вокруг дальше собственного носа. Если ещё какое-то время назад Чонгук напоминал вечно чем-то недовольного маленького мышонка с чёрными, как смоль, глазами-бусинками в обрамлении пучков коротких ресниц, и взлохмаченной на лбу чёлкой, будто расчесаться с утра забыл, то к своим шестнадцати годам заколосился, как рожь под солнцем. Резко потянулся ввысь, заметно раздался в плечах, словно какой-нибудь спортсмен, крепко подсевший на стероиды, заимел выделяющиеся скулы и густой бархатный голос, теперь больше напоминающий не растопленную карамель, а скорее тягучий мёд, окутывающий своей мягкостью и теплом. В отличие от него, Тэхёна всё ещё не настиг долгожданный период полового созревания, когда цветочки превращаются в ягодки, и рядом с Чонгуком он выглядел если не смешно, то где-то близко к этому. Тэхён уже как-то говорил Чонгуку про преисполненный неподдельным восхищением лучезарный девичий взгляд, обращённый в его сторону, но Чонгук тогда или не услышал, или не придал этому особого значения, или же вообще не понял о чём речь. Но вот сейчас, когда трепещущее женское сердечко как никогда ярко маякнуло на горизонте озаряющим светом, Тэхён-то и подумал ехидно – вот теперь-то точно дойдёт, и приготовился издевательски глумиться и подтрунивать над горе-Ромео. Собравшись наконец с духом, девочка поднялась и медленно двинулась в их сторону. Тэхён ехидно хихикнул про себя и уставился на Чонгука в ожидании настоящей феерии. Девица подошла к столу, смущённо потупила взгляд, с преувеличенным интересом разглядывая пол под ногами, и кокетливо убрала за ухо прядь волос. «У-у-у», – с присвистом подумал Тэхён. – «Вот это ход». Повисла напряжённая тишина. Заметив наконец изменения в окружающей обстановке, Чонгук поднял глаза от тарелки. Он вопросительно вздёрнул бровь, видя перед собой сначала Тэхёна, которого едва ли не разрывало на части, а потом и странную девочку, стоящую рядом с ним. – Чё? – безэмоционально поинтересовался у неё Чонгук. Тэхён подавился с вилкой во рту. Девицу сначала знатно подморозило от такого вопроса, потом она захлопала глазами и до самых кончиков ушей залилась алой краской. Отрицательно замотав головой, что-то невнятно проговорила себе под нос, вроде «нет-нет, ничего такого», и спешно убежала, закрывая лицо руками. Чонгук безразлично пожал плечами и вернулся к размазыванию своего обеда по тарелке. – Ну ты и скотина всё-таки, – прокашлявшись, низко прохрипел Тэхён, ладонью вытирая крошки у рта. Чонгук оторвался от раздавленной макаронины и посмотрел на него таким взглядом, что Тэхён понял – объяснять что-либо бесполезно, и просто забил. Вот повзрослеет и сам поймёт всю прелесть потупленного девичьего взгляда, румяных щёчек и длинных локонов, и ещё пожалеет сто раз… Тэхён бы и рад ехидно поглумиться над другом, но сейчас Чонгук словно разумом отделился от тела и был где-то не здесь, а потому издеваться над ним не доставило бы никакого удовольствия – тот бы всё равно ничего не понял. Чонгук вот даже к еде не притронулся. Расковырял только всё и размазал по краям. Разумеется от Тэхёна это не укрылось, и он спросил: – О чём задумался? Какой-то ты сам не свой в последнее время, словно витаешь где-то. Конечно, не считая этого эпичного провала с юной поклонницей, – не удержавшись, саркастично отметил Тэхён, – тут-то всё как обычно. Чонгук смерил его тяжёлым свинцовым взглядом, означавшим «навалять бы тебе хорошенько», и лишь вздохнул, опуская глаза на тарелку – выглядело, надо признаться, отвратно: – Нет… Ни о чём. Забей. Тэхён бы соврал, если бы сказал, что ему совсем не обидно от того, что Чонгук не считает необходимым поделиться с ним своими внутренними заморочками или мыслями, никак не дающими покоя, чтобы просто высказаться и отвести душу. Но Чонгук вообще был не из таких людей – скорее из тех, что копят всё в себе, носят в груди тянущий узел, не давая никому прикоснуться к нему. И Тэхён всё же решил не раздирать кровоточащую рану ещё больше, надеясь, что когда-нибудь Чонгук сам ему обо всём расскажет. – Ты говорил с Юнги? – с набитым ртом, причавкивая, поинтересовался Тэхён. – Как он? Готов к церемонии выпуска? – О да, – прошипел Чонгук, отодвигая от себя тарелку. – Этот прокуренный мудак просто счастлив от того, что скоро свалит отсюда. Летает радостный, будто крылья за спиной выросли. Аж тошно становится. Чонгук с самого детства рос вместе с Юнги, тот всегда был рядом, и Тэхёну, на самом деле, сложно даже представить, что чувствовал Чонгук, зная, что человек, жизни без присутствия которого он не видел и не помнил, скоро выпадет из неё, как лишняя часть мозаики, как не пригодившийся кусочек. Который в действительности лишним никогда и не был. Чонгук мог отрицать это сколько угодно, но Тэхён слышал сейчас в его голосе настоящее сожаление, нотки тоски и неподдельную, спрятанную ото всех далеко-далеко под сердцем радость, что Юнги скоро станет птицей, которая наконец выпорхнет из стальной клетки на свободу. – Ничего, скоро и мы выпустимся, – улыбнулся Тэхён. Чонгук только вздохнул и неопределённо мотнул головой. – Ага…

__

Тэхён переставлял ноги медленно: в узком коридоре было слишком темно и слишком незнакомо для того, чтобы идти быстрее без опасения во что-нибудь врезаться. Его терзали смутные мысли о том, что он вообще здесь делает, и что на детский дом это место не похоже вовсе – тихо, что аж холодно, и ощущение непривычности нарастает всё больше. На Тэхёне одни лишь шорты для сна, открывающие голые коленки, и тонкая футболка, чуть примятая на спине в три неровные складки, и ему правда прохладно: кожа на руках покрылась мелкими мурашками, их не видно в темноте, но если провести подушечками пальцев, то определённо можно нащупать. Шорох его босых ступней по полу – единственное, что нарушает застывшее, словно в вакууме, безмолвие. Тэхён шмыгает носом (ещё две недели назад он как-то умудрился простудиться, и теперь надоедливый насморк стал чем-то вроде привычки) и неуверенно, даже немного боязно, протягивает руку в сторону. Он почти уверен в том, что его пальцы встретят какую-нибудь мерзость в лучших традициях жутких историй о длинных тёмных коридорах, но стена на удивление оказывается гладкой, чистой и приятной на ощупь, словно бархат или что-то вроде того. Не отрывая пальцев от стены – это становится единственным ориентиром, – Тэхён шагает уже чуточку увереннее. На самом деле, ему даже представить сложно, что там, в конце коридора, он может найти или встретить, но путь назад кажется ему несуществующим априори. Словно дорога есть только вперёд, и стоит ему только сделать шаг в обратном направлении – он тут же упрётся в стену. У Тэхёна состояние – «поднять подняли, а разбудить забыли», и он вообще соображает туго (и тут же в голове звучит отдалённо знакомый голос, ехидно напоминающий, что он и так, в принципе, не шибко умненький). Тэхён просто идёт вперёд, будто по наитию, и чуть прищурено вглядывается вдаль. А там, оказывается, есть на что посмотреть. Конец коридора брезжит холодным голубоватым светом, бликует белыми полосами, отражаясь от чего-то, и мягко, как пролитая из бутылки вода, стекает на пол. Тэхён отходит от стены и идёт прямо туда. Подходя всё ближе, он понимает, что именно отражало свет: сначала он видит всё те же острые колени, торчащие из-под широких шорт, дальше край длинной белой футболки, висящей, как на вешалке, до смешного тонкие руки и наконец своё собственное лицо. Тэхён останавливается прямо перед большим зеркалом в пол, в котором он отражался в полный рост. Отражение смотрит недоуменно, склонив голову набок. И будто спрашивает: «Ты кто и что здесь забыл?». А Тэхён не знает, что ему ответить. Тэхён-из-зеркала поджимает губы и качает головой, говоря: «От тебя ничего другого я и не ожидал». Настоящему Тэхёну, в действительности, немного обидно слышать такое от собственного отражения. Что-то вроде: читать нотации и упрекать себя могу только я сам, а ты, хоть и смотришь таким же взглядом, – это уже не я, так что отвали… Нервно сглотнув, Тэхён протягивает руку вперёд. Остановившись перед самой зеркальной поверхностью, он нерешительно сжимает ладонь (его собственные пальцы кажутся ему такими холодными), но всё же собирается с духом и касается стекла. Тэхён ведёт рукой в сторону – и отражение делает то же самое. Опускает вниз, а потом резко поднимает вверх, не отрывая пальца, – Тэхён-из-зеркала снова повторяет. И вроде всё правильно, это же, чёрт возьми, зеркало, но именно сейчас Тэхёну – настоящему Тэхёну – кажется, что так быть не должно. И именно в этот момент выражение лица его собственного отражения с издевательски-глумливого сменяется удивлённо-испуганным и заходится рябью. Отражение резко одёргивает руку от стекла и, распахнув глаза, в немом крике хватается за горло, будто ему не хватает воздуха. Тэхён испуганно дёргается – кому вообще захочется видеть своё лицо таким? Открыв рот, он пятится назад. Когда спина натыкается на стену, его ноги подкашиваются, и Тэхён сползает по ней на пол, прижимая колени к себе. Ему хочется закричать, но крик застывает в горле, и он не может произнести ни звука. Он лишь смотрит, не в силах отвести взгляд, как его отражение в зеркале до побеления костяшек сжимает руками шею, дёргается из стороны в сторону, покрывается помехами, словно изображение на экране телевизора при плохом сигнале, и рассыпается, распадается на мелкие части, которые сразу же исчезают в едва заметной вспышке голубоватого света. Тэхён выдыхает только тогда, когда зеркало пустеет совсем. И снова становится невероятно холодно. Тэхён прикусывает губу – слишком сильно, и во рту сразу чувствуется привкус крови – и на дрожащих ногах поднимается. Он заставляет себя сделать шаг вперёд. До зеркала остаётся всего несколько метров, когда в нём снова вспыхивает свет. Коротко, будто по щелчку. И Тэхён замирает, прирастая босыми ногами к полу. Прижавшись ладошками к поверхности зеркала изнутри, своими огромными («как два озера») глазами на него смотрел маленький мальчик, одетый в синюю пижаму со звёздами. У него были растрёпанные ото сна волосы и царапина на лбу из-за собственной природной неуклюжести. А в глазах застыло только одно: «Пожалуйста, помоги мне…». Тэхён зажимает рот рукой, понимая, что маленький мальчик в отражении – это он сам. В глазах всё темнеет и начинает плыть. Тэхён в одно мгновение подбегает к зеркалу и падает перед ним на колени, ладонями прижимаясь к стеклу. Ребёнок начинает плакать – и Тэхёну кажется, что плачет он сам. Одной рукой размазывая по щекам горячую влагу, он сжимает другую в кулак и ударяет в зеркало – снова и снова. Костяшки начинает жечь, но на поверхности не появляется даже едва заметной трещины. Маленький мальчик изнутри скребёт пальцами по стеклу и кричит так, умоляя помочь ему, что у Тэхёна закладывает уши. «Я не могу спасти даже самого себя…» В глазах Тэхёна отпечатывается ужас, когда в зеркале вспыхивает огонь. Языки пламени мгновенно охватывают всё. Тэхён заходится в крике, когда маленький мальчик в пижаме со звёздами исчезает в огне. // Тэхён резко дёргается и просыпается. Он садится на кровати и, хватая ртом воздух, вытирает краем одеяла выступивший на лбу холодный пот, его руки до сих пор заметно дрожат. Кошмары всегда разные, но они всегда похожи друг на друга. В них всегда есть огонь. Всепоглощающее пламя, не оставляющее Тэхёна ни на минуту даже при свете дня. Тэхён утыкается лицом в ладони и пытается выровнять дыхание. Похоже, что он снова плакал во сне – его щёки всё ещё влажные и горячие. Тэхён сидит так несколько минут – а может и дольше, – а после шмыгает носом и спускает ноги с кровати, ступая босыми ступнями на холодный пол. Он оглядывается по сторонам, убеждаясь, что все остальные ребята крепко спят, и поднимается. Чонгук, как и все, сладко посапывал, положив руки под голову. Иногда случалось, что Тэхён, после очередного жуткого сна, приходил в кровать к Чонгуку: с ним ему было ощутимо спокойнее, истерика постепенно рассеивалась, и казалось, что кошмары отступали. Хотя бы ненадолго. Чонгук ворчал одно время, говоря, что спать с кем-то на такой узкой кровати – сплошное наказание и, как бонус, ноющая спина на утро, но вскоре смирился. Это было куда лучше, чем видеть стеклянный взгляд Тэхёна каждое утро после очередного кошмара. Тихонько подойдя на носочках, Тэхён остановился. Будить Чонгука ему не хотелось, но тот раскинулся на постели так, что не подобраться даже. Это заставляло в раздумьях почесать затылок. Тэхён неловко потоптался на месте, шмыгнул носом и наклонился, пальцами тыкая Чонгука в плечо. – Господи, за что?! – несдержанно вскрикнул он, тут же закрывая ладонью лицо, когда Чонгук, дёрнувшись от неожиданности, спросонья заехал ему локтем прямо в нос. Тэхён опустился куда-то под кровать, потирая ушибленный шнобель, а Чонгук только заспанно хлопал глазами, вглядываясь в растрёпанную макушку перед собой. – Чего тебе? – сонно спросил он. Всё ещё держась за нос, Тэхён смерил его недовольным взглядом. – Двигайся, – только и прошипел он и, не дожидаясь ответа, полез под одеяло. Страдальчески простонав, Чонгук отполз от края, освобождая немного места, и, кажется, тут же снова заснул. Тэхён ещё немного повозился, устраиваясь максимально удобно, засунул одну руку под подушку, ложась на неё сверху, а вторую ладонь подложил под щёку – и выдохнул, закрывая глаза. Мерное сопение Чонгука действовало на него, как снотворное, и очень скоро Тэхён незаметно для себя самого погрузился в сон.

__

Тэхён кутался в свободный свитер, длинные рукава которого, если вытянуть руку, доставали ему едва ли не до кончиков пальцев, и ёжился, когда поднимался очередной порыв ветра. День с самого начала выдался каким-то странным на ощущения и неожиданно холодным – ещё только вчера пекло солнце. Они сидели с Чонгуком на своём излюбленном месте – спрятавшись от посторонних глаз и неожиданных визитов воспитателей за одним из бетонных выступов на крыше, и, как обычно, разговаривали одновременно ни о чём и обо всём сразу. Только сегодня говорил почему-то в основном Тэхён, Чонгук же по большей части молчал – даже больше, чем обычно, периодически кивал, тем самым показывая, что он всё-таки слушает, а не витает в облаках, и, нахмурив брови, задумчиво смотрел куда-то вдаль за макушки деревьев, что окружали дом. Тэхён был убеждён – каждый переживает свои чувства по-своему. Кто-то давится ночными кошмарами, а после начинает бояться любого тёмного пятна, кто-то сутками может прорыдать в подушку, а кто-то и вовсе не проронить ни слезинки, нервные срывы, всплески ярости, отрицание или полная отрешённость – у каждого свой метод справляться с душевными терзаниями. И когда Юнги две недели назад покинул дом после церемонии выпуска, Тэхён узнал, как именно скучает Чонгук: холодно и отстранённо. Будто ему и вовсе всё равно, будто затасканная зажигалка Юнги, которую тот в свою последнюю ночь пребывания здесь оставил Чонгуку на память, не лежала сейчас у него в кармане. Юнги отдавался фантомной болью оторванной конечности, и Тэхён не мог этого не заметить, как бы Чонгук ни прятался. Он вообще слишком хорошо его знал, и поэтому то, что произнёс Чонгук, внезапно перебивая Тэхёна на полуслове, для него почему-то не стало большой неожиданностью. Только удивило немного и заставило замолчать, забыв о чём вообще говорил до этого. Чонгук смотрел на него всё тем же отстранённым взглядом, который ещё минуту назад был прикован к серому горизонту, а в голове Тэхёна по кругу, как на зажёванной плёнке, звучал один и тот же вопрос снова и снова: – Давай убежим отсюда? Давай убежим отсюда, Тэхён? Иначе я скоро сойду с ума. Но я не смогу сделать этого без тебя. Я не смогу оставить тебя здесь одного. Чонгук не говорит ни слова, лишь молчаливо смотрит, а Тэхёну, на самом деле, больше ничего и не нужно, и над ответом он не задумывается ни на секунду. Тэхён едва заметно кивает, и лёд в глазах Чонгука начинает таять.