Destiny

«Как если бы «завтра» перестало существовать. Как будто больше не будет «потом». Сейчас я не вижу тебя – и перед глазами кромешная тьма. Как заведённый, я повторяю, что у нас ничего не выйдет, но всё равно продолжаю надеяться. (карточный домик и глупые мы) Если ты будешь со мной до самого конца, то я буду в порядке».

Тэхёну думается, что он либо дурак, либо сумасшедший, или что в действительности это две крайности одной и той же сущности, в которой Тэхён скорее предпочёл бы быть застреленным, чем вновь просыпаться в холодном поту после очередного кошмара. Уткнувшись лбом в угол подушки, смяв его в бесформенный ком, Тэхён возится на кровати, ногами скручивая одеяло в тугой жгут: он зажимает его коленями и открывает глаза. В спальне или правда жарко (ветер с улицы захлопнул приоткрытую створку или кто-то и вовсе забыл открыть окно), или жарко только ему, что простынь кажется невыносимо горячей, будто раскалённая, а на длинных ресницах, если провести пальцем, можно собрать влажные капельки пота. Тэхён перекатывается на спину и пяткой вытянутой ноги чувствует под собой голый матрас – край сбившейся простыни висит с противоположной стороны и почти достаёт пола. Матрас такой прохладный и гладкий, что Тэхён бы лицом в него уткнулся и даже ухом не повёл, если бы было не так лень двигаться. Настолько, что случись сейчас что-нибудь, Тэхён даже пальцем не шевельнёт и продолжит пустым взглядом пялиться в потолок. Настолько, что он лучше захлебнётся спёртым, жарким воздухом, что камнем давит в грудь, чем встанет и откроет окно. Настолько, что… Всё, что угодно, только – не это. Не внезапно ставшие слишком холодными серые стены, не высохшая во дворе противно-жёлтая пожухлая трава: колючая, как тысячи иголок, не промозглый осенний ветер (но Тэхёну всё равно почему-то невыносимо жарко, будто оно сидит в нём самом – слово «огонь» он не может произнести даже в мыслях) и не эти странные, слишком настоящие сны, смешавшиеся с реальностью, что уже почти невозможно отличить, где истина, а где ложь. Где он – не он, и вся жизнь – не его. Свинцовая усталость медленно, словно дымка, рассеивается вместе с уходящей дрёмой, и Тэхён, приложив все свои разбежавшиеся по углам в одночасье силы, свешивает ноги с кровати и поднимается. В одних трусах и спальной футболке он по коридору дошлёпывает до душевой и прикрывает за собой дверь – Тэхён старается не шуметь, но та всё равно мучительно скрипит и режет противным писком по ушам. Струя холодной воды из крана бьёт в разошедшееся тонкими паутинками-трещинами дно раковины, звонко булькает, пузырится и утекает в сток, и что-то отдаёт пустым бряканьем в самом Тэхёне, будто металлический шарик закинули в стеклянную банку. Только теперь на ней не было крышки, и звук ещё долго отдавался в густой тишине протяжным эхом. Сгорбившись над раковиной (когда он нагнулся, его острые косточки позвоночника тут же выглянули из-под тонкой ткани футболки ровной линией от шеи до самой резинки трусов), Тэхён набрал воды в ладони и умылся. Холодные капли блестели на лице, дорожками стекали по шее и исчезали в полоске ворота: Тэхён смотрел на своё отражение в овальном зеркале и словно слышал, как оно отчётливо говорило ему: «Паршиво, наверное, слушать этот звон всё время?». Тэхён громко промолчал в ответ. Он только теперь начал задумываться о том, всегда ли он был пустым настолько, что собственные мысли железными шариками прыгали внутри него, ударяясь о хрупкие стеклянные стенки, и попросту не замечал этого раньше, ослеплённый глупой надеждой на то, что он, вроде как, не такой – что он особенный или что-то вроде того, или что он стал таким только когда изумрудная трава и цветы с ароматом мёда мёртвые упали к его ногам. Единственное, в чём точно был уверен Тэхён: паршивый здесь, как минимум, его вид в зеркале, что даже смотреть больно. Неестественно побледневшая за последнее время кожа лица – она зудела, стягивалась и шелушилась, и выглядела, если честно, просто омерзительно (особенно под холодным светом лампы душевой), глубокие чернеющие синяки, залёгшие под глазами, в которых отпечаталась красная сосудистая сетка: Тэхён вот уже как недели две нормально не спал и теперь напоминал больше оживший труп, чем что-то тёплое и дышащее. И не спал он не потому, что не хотел, а потому, что попросту не мог. Потому, что теперь ему было негде спрятаться от своих кошмаров. «Знаешь, кто я?» – спрашивает отражение. – Я даже не знаю, кто я сам, – почти беззвучно, одними губами, с которых вниз срываются хрустальные капли, отвечает Тэхён. И почему уснуть без твоего горячего дыхания у своей шеи я не могу. Наверное, Тэхён просто привык срываться каждый раз, стоит только завидеть перед собой вспыхивающие языки пламени, летающие искры и жар огня, и трусливо прятаться, отгородившись от всего остального мира под чужим душным одеялом – накрываться им с головой, что только пятки снизу торчат, и прижиматься, как ребёнок, к крепкой спине Чонгука, пока тот недовольно ворчит сквозь сон. И теперь, после того, как их вернули обратно, как крепко и густо отчитали в кабинете директора детского дома за сам побег, за то, что вообще позволили подобной мысли родиться в голове, после того, как запретили общаться и даже видеться друг с другом и как Чонгука переселили в другую спальню на три этажа выше, Тэхён больше не мог так делать. И Тэхёну, на самом деле, было плевать на здоровый сон и на кошмары, которые не отпускали его теперь даже днём, но не видеть Чонгука столько времени – было слишком невыносимым. И каждый раз подавлять в себе неуёмное желание пойти, подняться по скрипучей лестнице наверх и найти его, чтобы хотя бы посмотреть ему в глаза, было всё труднее, и Тэхён сдерживал себя из последних сил: он знал до боли под ноющими рёбрами, что если воспитатели увидят их вместе – накажут Чонгука. Не его. Злость пронизывает его внезапной вспышкой: Тэхён шлёпает мокрой ладонью по зеркалу и сжимает пальцы. Вода неровными дорожками устремляется вниз, а отражение смотрит как-то грустно, будто ему тоскливо и больно, что Тэхён ведёт себя так глупо. Тэхён шлёт нахер собственное лицо в мутных разводах, закручивает кран и вылетает из душевой, больше не стараясь вести себя тихо.

__

Ржавая дверь поддается только с третьей попытки – и то с протяжным гудением и скрипом. Тэхён с пару мгновений соображает, как лучше: прикрыть её за собой, чтобы никто следом за ним не сунул нос на крышу, или оставить как есть и не рисковать, гадая – захлопнется старая железка или нет. Тэхён оставляет небольшую щёлку, чтобы можно было в случае чего засунуть туда руку, и отряхивает от сухих кусков налипшей краски ладони. Ещё какое-то время Тэхён тратит на то, чтобы просто вот так постоять, спрятав руки в карманах и вдыхая прохладный октябрьский воздух. Естественно, подниматься на крышу было нельзя (за это наказывали и раньше, а что будет теперь, когда в негласном рейтинге любимчиков он опустился на самое дно, Тэхёну не хотелось даже думать). И естественно, несмотря на это, Тэхён всё равно забирался сюда, как только выдавалась удобная возможность, которых стало очевидно меньше после той неудачной бунтарской вылазки за забор, – как, например, сейчас, пока большая часть воспитателей была на прогулке с младшими группами. Тэхён шумно выдохнул и, пройдя немного дальше, поднялся на бетонный выступ, подтягивая себя руками наверх: спустился на другую сторону (шикнул, неуклюже ободрав ребро ладони) и сел недалеко от края, подгибая под себя ноги. Он любил это место – тем чувством, которое испытывают к старой, давно застиранной, но такой любимой футболке: с мелкими дырками, стёртым принтом, но мягкой, словно облако, и невероятно дорогой сердцу. Любил потому, что, наверное, это было единственное место в доме, где можно было спрятаться от всех, скрыться, притвориться будто тебя никогда и не существовало. Можно было свесить ноги с края крыши, прикрыть глаза, ловя ресницами ветер, и думать лишь о том, почему осень не любит тебя в ответ. А ещё потому, что это было их место. Только их и ничьё больше. И Тэхён, пожалуй, просто надеялся однажды встретить на крыше Чонгука. Когда я здесь один, мне кажется, что осень ненавидит меня. И это обидно, потому что я не сделал ей ничего плохого. Ведь правда?.. Я любил её настолько сильно, насколько мог, а она сделала мёртвыми мои цветы. Тэхён, наверное, думает очень громко, что своими шумными, несмолкающими мыслями, отскакивающими от стен и долетающими до самых облаков, надоел всем вокруг. Другой причины, по которой его взгляд упирается в квадратик белой бумаги, прижатой камнем, чтобы не унесло, у него нет. Как и нет самого желания размышлять, какому ангелу, свесившему босые ноги на пушистом облаке где-то там, наверху, он поднасрал своим зудящим «хочу-хочу-хочу», у него не было, потому что это, мать его, ровненько свёрнутый лист, выдранный из альбома, и Тэхён знает только одного человека, любящего рисовать и скрупулёзного до тошноты даже в таких мелочах, как сложить бумажку и придавить её камнем. Чонгук свернул её краешек к краешку, даже смешно. Тэхёну и правда хочется смеяться – не над чем-то конкретным, а просто так. Просто потому, что настроение резко потянулось ввысь, потому что его помнят, что он не пустое место, что он, вроде как, не ненужный. И он прям видит перед собой эту картину: натянув капюшон толстовки на голову, Чонгук шарился по крыше в поисках того, чем можно было прижать листок, и, не находя ничего подходящего, гнусаво пыхтел и злился. Чонгук всегда злился, когда что-то случалось не так, как он задумывал, и Тэхён, если честно, очень скучал по виду его недовольного лица перед собой и по тому, как можно было вскинуть одну бровь в стиле «серьёзно, что ли?» и прокомментировать чем-то наподобие: «Вот вроде умный, а дурак дураком. Камушек со двора прихватить с собой гениальности не хватило?», и смотреть, как Чонгук полыхает сильнее: у Тэхёна, наверное, временами барахлит инстинкт самосохранения, но в такие моменты ему становилось смешно просто до чёртиков. Тэхён зачем-то оглядывается – можно подумать, если на крышу кто-то поднялся, то он бы не услышал – и берёт в руки листок. Он разворачивает его бережно, аккуратно, с постыдным трепетом влюблённой девицы, которая наконец получила долгожданный душещипательный ответ от предмета своего обожания, с тем чувством, что если на замызганном кусочке бумаги не «да», то жизнь в одночасье теряет всякий смысл. Тэхён совсем не мнительная девочка-подросток, но чувства свои скрывает плохо, даже если пытается. А сейчас он и не пытается вовсе – зачем, если всё равно никто не видит, а с собой он уж как-нибудь договорится, типа: «я-не-сопливая-школьница-я-просто-долго-ждал» – нетерпеливо ёрзает на бетонном парапете и пальцами вожделенно водит по краям листа. Острым, как линии контура чонгуковых губ. Отдающим под прикосновением приятной шероховатостью, потому что тот никак не бросит привычку кусать губы и сдирать с них мелкие кусочки потрескавшейся кожи. Такие прохладные, будто от поцелуя ветра, и сами целующие так, словно… Словно Тэхён медленно сходит с ума и оправдаться перед собой после ярких картинок-вспышек в собственном сознании будет куда труднее. А ему и всё равно. У него на руках кольца Сатурна, россыпь космических звёзд от края до края и греющее грудь ощущение того, что осень теперь ненавидит его чуточку меньше. // Тэхён не удивляется тому, что Чонгук ничего не пишет – только рисует разное и время от времени может прилепить дурацкий смайл где-нибудь в углу листа. У него вообще нет интереса лишний раз выплёскивать из себя слова – только если совсем припрёт или Тэхён дозудит, как ноющая болячка, своим этим: «Да ты же меня вообще не слушаешь. Будто со стеной разговариваю» до такого, что проще сдаться. Каждый день Тэхён старательно выжидает возможность улизнуть от группы и бдительных воспитателей и вышмыгивает в узкий коридор, ведущий на крышу, как только она предоставляется, и каждый раз находит на привычном месте новый рисунок. По вечерам он бережно прячет его под матрас к остальным, забирается в постель и, укутавшись в одеяло с головой, засыпает почти моментально. Чонгук никогда ничего не писал на своих рисунках, но на одном из них Тэхён не видит ничего, кроме короткой надписи в самом низу: Цветы умирают без солнца. Как бы ни хотели жить. А на следующий день он не обнаруживает прижатого камнем к крыше альбомного листа. Тэхён заглядывает в каждый угол, в каждую щель, но ничего не находит. Он решает, что, наверное, бумажку сдуло ветром или забило так, что хрен отыщешь, или что-нибудь ещё из того, что заставило бы его провести ночь, бессонно пялясь в потолок. Но и днём позже ничего не было. И неделю спустя тоже. // В Тэхёне копошится противное, как склизкий червь под кожей, чувство тревоги и нарастающей паники: оно возится в нём, извивается изнутри, выкручивается в тугую спираль, медленно отгрызает по кусочку и вынуждает ворочаться всю ночь на кровати с боку на бок, а днём шарахаться от собственной тени. Он не знает, откуда это берётся и почему, но ему страшно – реально страшно, и, даже совершенно точно зная о том, что их с Чонгуком хорошенько отчитают и накажут, если вдруг увидят вместе, он собирается узнать в чём дело – иначе он просто сойдёт с ума, терзаясь внутренними страхами и кошмарами. Тэхён в нетерпении доживает ночь, а на следующее утро, замотавшись толстым шарфом до самых ушей, выскакивает на улицу, вклиниваясь, как ледник, в потоки промозглого ветра, и оглядывается по сторонам. Неподалёку от крыльца толпилась кучка смутно знакомых парней: прищурившись, Тэхён вглядывается в силуэты и, не сказать, что он был счастливчиком или любимцем удачи (вот это вообще смешно), замечает среди них макушку в красной шапке с помпоном. Низкорослый мальчишка о чём-то бурно вещал, размахивая руками, пока взявшийся словно из неоткуда Тэхён не уцепился за локоть и не потащил его куда-то в сторону со словами: «Ты-то мне и нужен». Тэхён, если честно, не помнит имени этого пацана, но абсолютно точно уверен в том, что он теперь делит с Чонгуком спальню, а значит может что-нибудь знать. Тэхён настойчиво оттаскивает его подальше от крыльца и только после этого разжимает замёрзшие пальцы. Красный помпон ворчит что-то себе под нос и разглаживает смятую на локте куртку, а Тэхён, оглянувшись в поисках воспитателей и не обнаружив их в опасном для себя расстоянии, не ходя вокруг да около, спрашивает у него напрямую: – Что с Чонгуком? Тот, кажется, искренне удивляется и даже перестаёт теребить рукав, поднимая на Тэхёна круглые глаза: – А ты не в курсе? Чонгука забрали на прошлой неделе. У Тэхёна свистящий ледяной ветер застрял в ушах, и смысл сказанного до него доходит, словно через стеклянные стенки вакуума. Тяжёлый металлический шарик, звонко отскакивая, с каждым ударом оставляет на них новую трещину. Тэхёна хватает только на то, чтобы выдавить из себя беззвучное, будто пустое: – Что? Как забрали? – Усыновили его, говорю, – поясняет парень, поправляя шапку на лбу. – Извини, меня ждут, так что я пойду, – говорит он, виновато поглядывая на своих друзей, нетерпеливо косящихся в их сторону, и, приятельски похлопав Тэхёна по плечу, семенит к ним. Тэхён запоздало кивает головой. Куда?.. Он поднимает отрешённый взгляд на дом, всматривается в каждое окно, будто надеясь там что-то найти: доказательство того, что это всего лишь чья-то неудачная шутка или же он всё неправильно понял, и отпечатавшийся на сетчатке знакомый до дрожи в коленках силуэт сейчас покажется в одном из проёмов. Потому что он не может поверить в то, что Чонгук вот так просто… …бросил его? Но в его стеклянных глазах отражается только зияющая чернота пустых окон.