Destiny

***

На выжженном поле цветы не растут.

День у Хосока не задался с самого утра. Сначала его разбудило надоедливое гудение вибрации телефона прямо над ухом – звонящий, видимо, очень хотел превратить утро Хосока в один сплошной бесконечный кошмар, в котором есть только «господи, пожалуйста, пристрелите меня кто-нибудь» и больше ничего осмысленного (время, на самом деле, было не такое уж и раннее, но Хосок лёг от силы пару часов назад, и разлепить заспанные глаза и промычать в ответ что-то внятное в трубку представлялось для него чем-то из раздела фантастики). Как бы ни хотелось умереть или поспать ещё хотя бы чуточку – встать всё-таки пришлось, и Хосок, сонный и вялый, как медуза, отдавшаяся течению, поднимаясь с кровати, запутался ногой в одеяле, потерял равновесие и едва ли не влетел мятым опухшим лицом в дверной косяк: было бы очень больно и очень обидно. Потому что не заслужил и вообще. Совесть надо иметь, а не звонить с утра пораньше с офигительно наглым: «Время встречи изменилось. У вас есть полтора часа, чтобы собраться и добраться до места. И только попробуйте опоздать». А потом такие противные гудки, дающие понять, что его, Хосока, мнения по этому поводу никто не спрашивает и возражениями уж точно не интересуется. О дерьмовости этого утра свидетельствует ещё упавшая в раковину зубная щётка, породившая тонну проклятий и ненависти к миру, окончательно севший телефон (бесило сильнее, что зарядка валяется непонятно где, а телефон-то теперь нужен и, блять, несправедливо всё это) и получившийся слишком крепким кофе, потому что Хосок задумался (или задремал) и насыпал на две ложки больше. Об этом говорит и нахмуренное лицо Тэхёна, с примесью искреннего раздражения и ненависти, концентрация которых увеличивалась с каждой секундой в геометрической прогрессии, на ноутбук которого Хосок и пролил ядрёный заряд своей утренней бодрости. – Ну прости? – просит Хосок, искоса бросая на соседа по квартире извиняющиеся взгляды, и старательно промакивает бумажными салфетками клавиатуру – то, что успело попасть в щёлки между буквами и цифрами вряд ли можно теперь достать, и ноутбук, как ни старайся, уже, скорее всего, не спасти. – Я тебе новый достану… Как-нибудь. У Тэхёна лицо такое, что: «Умри сам или я подойду и помогу тебе». Они знакомы уже почти три года и два из них живут вместе в скромной квартирке в старом спальном районе, потому что так экономнее, удобнее (Тэхён – напарник Хосока, и к радости это или к сожалению, последний до сих пор не определился) и просто потому, что вдвоём иногда веселее: когда Тэхён не смотрит вот таким испепеляющим взглядом и не испускает по всей кухне флюиды ненависти. Хосок был немногим старше Тэхёна, но в такие моменты тот выглядел куда взрослее своих двадцати двух. А потом с чувством закатывал глаза, мол, ну ты мудак криворукий, как таких только земля носит, заметно смягчался – но по искрящемуся взгляду было понятно, что Хосоку за содеянное обязательно прилетит обратно: не месть, конечно, но что-то смутно её напоминающее, и Хосок снова видел перед собой того зелёного паренька с большими круглыми глазами, что он встретил три года назад. На время – пока у Тэхёна рот не открывался в стойком порыве ляпнуть что-нибудь от души гаденькое. – Не то чтобы я не доверял твоим словам или сомневался в них, – преувеличенно спокойно говорит тот (издевается, не иначе), стоя в дверном проёме, – но кое-кто вчера зажал скидываться на пиццу, потому что «блин, Тэ, я сейчас реально на мели, давай потом отдам?». Не подскажешь мне, кто это был? – Я же сказал, что «достану новый», а не «пойду и куплю тебе ноутбук», – под нос прогундосил Хосок, сваливая покрытые кофейными разводами салфетки в мусорное ведро. – Улавливаешь разницу? Тэхёну снова очень хочется закатить глаза: что он и делает, пока повернувшийся к нему спиной Хосок сгорбленно матерился – есть у Хосока особая черта, роднящая его с теми рассеянными добряками-мечтателями, которые в порыве безудержной радости и прилива безграничного счастья готовы пообещать всё, что угодно, и весь мир положить к ногам, а потом, проснувшись на следующий день в десять из десяти дерьмовом настроении, смотрят на тебя и на кучу мусора, которую клялись и божились вынести ещё вчера, и тупо хлопают глазами, мол: «Не помню ничего такого, хотя вот очень на меня похоже…». Из переполненного ведра высыпались сначала многострадальные салфетки, за ними звонко сгромыхали смятые банки из-под колы, повалились упаковки от гамбургеров (кажется, они ели их дня три назад), какие-то разорванные напополам бумаги, и в головах Хосока и Тэхёна, наблюдавшего эту картину, наверное, одновременно промелькнула мысль – слава богу, что они не едят нормальную еду и вообще не держат в квартире ничего, что могло бы источать запах, будто в мусорном ведре кто-то давно и безвозвратно сдох. Хосок утрамбовывает мусор разве что не ногами. Тэхён бы сказал ему: «Просто сходи и выброси», но эта битва до последнего выжившего, и он лишь молча отпинывает от себя прикатившийся бумажный шарик. Потому что – не обещай того, чего выполнить не сможешь. Если сказал, то сделай. Или ползай на карачках и сам собирай обёртки и прочий хлам по всему полу. Тэхён уже разворачивается в проходе, чтобы уйти: досыпать или просто чтобы не видеть эту содомию над ведром, как Хосок вдруг вспоминает, что из-за всего этого совсем забыл его предупредить: – Шеф звонил. Настроение у Тэхёна (и без того, кстати, бывшее так себе) портится ещё сильнее, потому что подобные новости не значат ничего хорошего. Он оборачивается и смотрит на Хосока нахмуренным взглядом, мол, продолжай, я внимательно тебя слушаю. Хосок и продолжает, заталкивая наконец мусорку под раковину: – Заказчик изменил время встречи, так что уже через час нужно быть на месте. Тэхён ещё в одних трусах, и ему нахрен не упёрлось тащиться сейчас куда-то. – Пиздец, – обречённо выдыхает он и, разглаживая пятернёй спутанную чёлку, нехотя уходит чистить зубы. Хосок только понимающе кивает. Ну потому что реально же – пиздец. //

Каждую ночь ослепляющие языки пламени крепкими тисками сковывали грудь и не давали сделать ни единого вдоха. Пальцы царапали горло, ногтями раздирая кожу, – ему было больно, чертовски больно, но закричать не получалось. Он бился, извивался на раскалённом бетоне, но рядом не было никого, кто мог бы ему помочь. Он вглядывался, слезящимися от жара глазами смотрел в стену огня вокруг себя, но её нигде не было. Руки, которая всегда вытягивала его из кольца раскалённого пламени. Её больше не было.

Обычно переговорами с заказчиками занимается Хосок, у которого язык подвешен как надо и заболтать зубы ему не составляет никакого труда: природная способность трепаться ни о чём и обо всём сразу и безграничная, до нервного тика, терпеливость не раз помогали выпутаться из сложных ситуаций с минимальными потерями. Потому что если доверить разговор с клиентом Тэхёну, то можно получить в челюсть, звонких пиздюлей от шефа и опять скрести по пустым карманам, потому что при таком раскладе им ничего не заплатят. А Хосок и так торчит Тэхёну деньги за пиццу и новый ноутбук. С выражением лица «молчи и не отсвечивай» он отпихивает мрачного, как тень, Тэхёна за свою спину, а сам разворачивается навстречу идущему к ним мужчине в строгом деловом костюме в сопровождении личной охраны. Глядя на двух охранников, что жались по бокам и всю дорогу пялились по сторонам, Тэхён презрительно фыркает – самомнение у этого мужика в ублюдском розовом галстуке из атласа просто зашкаливающее: можно подумать, что кому-то захочется марать руки об очередную шестёрку, вдруг решившую, что она имеет в этом мире хоть какой-то вес. И, можно подумать, два не слишком профессионального вида здоровяка, скорее напоминающие обожравшихся стероидами качков из ближайшего тренажёрного зала, в случае чего могут спасти чью-то жизнь – у Тэхёна под толстовкой два заряженных до упора пистолета, и он среагирует настолько быстро, что Хосоку даже не придётся доставать свои. Настроение спустилось ниже некуда, и у Тэхёна в мозгу только одно стойкое желание: обеими руками схватиться за этот мерзкий блестящий галстук поросячьего цвета и крепко сдавить его на чужой шее… Тэхён облокачивается на стену какого-то здания (золотое правило – место встречи всегда определяет клиент, и поэтому Тэхён совершенно не в курсе, что это за район, да и ему, если честно, похренам на что опираться спиной), откидывается затылком на рыжие кирпичи и медленно про себя считает до десяти. Хосок протягивает небольшой чёрный чемодан одному из амбалов и в ответ забирает белый конверт. Тэхён сбивается где-то на шести, стискивает руки в карманах в кулаки, с силой зажмуривается и начинает отсчитывать снова. Раз, два, три… Его раздражает всё просто до жути. – Проверять будете? – слышит он скептический тон голоса Хосока. Тот, вздёрнув бровь, насмешливо, но без откровенной издёвки (так, наверное, умеет только Хосок, Тэхён же в такие моменты выглядит больше так, будто узрел чей-то вселенский позор и теперь ещё долго-долго будет его вспоминать) смотрит на заказчика – мужчина косится на руки охранника: он явно хочет открыть чемоданчик и лично проверить купленный товар, видно, что два юнца (ха-ха, ещё бы) не внушают ему никакого доверия, но это, вроде как, выглядело бы странно: ведь Хосок не пересчитывал деньги в конверте. – Нет, – нехотя бросает он и, развернувшись, идёт к машине. Охрана загружается следом за ним – один впихивается рядом на заднее сидение, другой садится на место водителя, и через пару минут машина скрывается в переулке. … шесть, семь, восемь… – Эй, Ви. Мы закончили, можно сваливать. Тэхён выдыхает и открывает глаза. Хосок стоит рядом и широко улыбается, ободряюще похлопывая друга по плечу. – Жрать хочу, не могу, – жалуется он, комично скорчив страдальческую рожу, и Тэхёну впервые за это дерьмовое утро не хочется вбить себе в голову ржавый гвоздь.

__

Он хорошо помнил тот взгляд, смешанный с ультрафиолетом сквозь пальцы, что смотрел на него сверху вниз, будто бы это был снимок, спрятанный между страниц альбома, со смятым уголком и выцветшими красками. Как на коротких смоляных ресницах мелькали солнечные отблески – словно звёзды, которые можно собрать подушечками пальцев. Изумруд травы, шелест ласкающего листву ветра и медовый аромат цветов, застывший в воздухе. Он помнил всё. Но так хотел забыть.

«Пожалуйста, позволь мне увидеть ещё. Хотя бы чуточку, хотя бы самую малость. Пожалуйста, пожалуйста...» Если бы вода умела думать, то вряд ли сейчас в её мыслях было бы что-то кроме этого бьющего прямиком под дых, умоляющего «прошу тебя» и казавшегося таким унизительным «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста...». Но унизительного здесь не было ни на грамм, и любой, кому бы посчастливилось оказаться на месте прохладной капли, стекающей вниз по медово-молочной коже, вряд ли бы смог думать по-другому. «Всего лишь одно мгновение...» Но будь ты маленькой, незаметной каплей или хоть целым морем, глупые мечты, в конечном счёте, навсегда так и остаются глупыми мечтами. Чонгук выключает воду и, проведя ладонью, убирает со лба мокрую челку. Тянется и хватает с вешалки два полотенца – одно накидывает на голову, а вторым тщательно вытирает руки, крепкую грудь, ведёт к животу и медленно спускается всё ниже, что зеркало напротив, наверное, если бы только умело, думало бы об одном: «Пожалуйста, ещё немного...». Единственное, чего бы хотело покрытое испариной стекло, – вечность любоваться подтянутым торсом, рельефными, будто высеченными умелым скульптором, мышцами на руках и бедрах, идеальной осанкой и вот этим жестом, которым Чонгук откидывает назад влажные пряди. В мире нет ничего идеального, но Чонгук – идеален, как мифический бог. От пяток, стоящих на белой кафельной плитке, до кончиков мокрых чернильных волос. Он выходит из ванной полностью обнаженный – прохладный воздух тут же окутывает распаренное тело, – и первым делом Чонгук бросает взгляд на часы – он пунктуален до рези в боку и терпеть не может опаздывать. Но те показывают, что у него ещё в запасе есть достаточно времени, и Чонгук может позволить себе не торопиться. К завтраку он спускается ровно через полчаса: высушенные волосы аккуратно уложены, и лишь чёлка нарочито небрежно отброшена набок, сверкающая белоснежностью рубашка педантично застёгнута на все пуговицы до самого ворота, а через руку переброшен чёрный, в тон к брюкам, пиджак. И Чонгук выглядит так, будто полностью готов овладеть этим миром. Внизу его уже ждет мать, чтобы проводить и пожелать хорошего дня, и большой кремовый лабрадор, который, увидев парня, мгновенно оживляется и начинает вилять хвостом. Чонгук опускает сложенный пиджак на спинку стула и не удерживается от ласкового жеста – присаживается на корточки и треплет пса за холку, клятвенно обещая Зефиру, что сегодня вечером он сам с ним обязательно погуляет. Тот словно всё понимает и в знак закреплённой договоренности облизывает парню ладонь. Чонгук принимает из аккуратных рук матери чашку свежесваренного кофе и выпивает его на ходу, пока собирает в папку нужные для работы бумаги. А женщина смотрит, как тот ходит туда-сюда, и привычно добродушно сетует, что тот снова нормально не поел. – Позже, ма, – коротко обещает ей Чонгук и позволяет помочь накинуть на себя пиджак: он знает, как ей нравится заботиться о ком-то, как нравится вставать с утра и готовить завтрак, как она привыкла каждый день провожать на работу сначала отца, а затем и его, и целовать на прощание в щёку. Она делает всё, чтобы Чонгук чувствовал себя любимым и нужным, и как бы он ни желал не принимать чью-либо помощь, будто бы он сам справиться не в состоянии, право слово, ей Чонгук отказать не мог. Чон Джихё оказалась ангелом во плоти, и Чонгуку глубоко в душе сейчас, когда он повзрослел, было очень стыдно за то, как он вел себя по отношению к ней, отцу и ко всему миру вокруг в первые несколько месяцев после того, как его забрали в новую семью - враждебно и совершенно непримиримо. Словно его привычную скорлупу, его защитную оболочку поломали на куски, а его самого выбросили туда, где он с трудом мог дышать. Женщина хочет сказать что-то ещё, вроде картинного «не ври матери» или «да знаю я тебя», но Чонгук спохватывается быстрее – хватает с комода папку с бумагами, проверяет телефон в кармане брюк и выскакивает за дверь, совсем по-ребячески бросая ей уже по пути к машине: – Извини, мне пора. Та в ответ только качает головой. Пока Чонгук устраивается на заднем сидении, водитель уточняет, куда нужно ехать. – В офис, – пристегнув ремень безопасности, выдыхает Чонгук и достаёт телефон. Машина тем временем трогается с места, проезжает мимо ряда коттеджных домов и выруливает на дорогу. После нескольких долгих гудков Чонгук уже подумывает сбросить звонок, но они вдруг обрываются, и на другом конце наконец слышатся признаки жизни. – Да? – голос у Чимина непривычно охрипший, глухой и это вялое «да» кажется таким вымученным, будто сказанным на последнем издыхании, что Чонгук сразу понимает – Чимин всё ещё бесстыдно спал, и он, Чонгук, его разбудил. – Если ты звонишь просто так, то я пошлю тебя нахер, – считает нужным предупредить друга Чимин. – Я звоню напомнить тебе, – потому что ты, естественно, забыл, – что сегодня ты обещал заехать в компанию. Чимин шуршит одеялом в трубку, видимо, снова поудобнее устраиваясь в кровати, и говорит ехидно: – Что, соскучился? – Мне не нужна твоя мятая рожа, – отрезает Чонгук. – Мне нужна твоя рука, чтобы поставить подпись. Потом можешь валить куда захочешь. Чимин, вроде бы, даже искренне оскорбляется. – Грубиян. Машина останавливается на светофоре. Чонгук смотрит за окно, без особого интереса наблюдая за пешеходами, и краем уха слушает страдальческое нытьё Чимина про то, что мир жесток, и, о боже, почему он не может делать то, что ему хочется, а не вставать и ехать куда-то с утра пораньше, потому что он, видите ли, пришёл домой только к пяти утра и очень-очень хочет спать. Вселенная не слишком любит церемониться или считаться с чьим-то мнением, и с этим, пожалуй, сложно не согласиться. Чонгук видит, как дорогу перед его машиной переходит девушка в короткой юбке с маленькой таксой на поводке, как «зебру» перебегает компания младшеклассников, спешащих на занятия, как следом важно и деловито идёт офисный клерк с кейсом в руках, как… Чонгук уже не слышит ничего из того, что говорит ему Чимин. Его взгляд вдруг замирает. Он почти не видит его лица из-за натянутого на голову капюшона. Не слышит его голоса, когда он что-то коротко говорит парню, идущему рядом с ним. Но Чонгук уверен на все сто процентов, что это… Он. Не может быть. По затянувшемуся молчанию Чимин понимает, что что-то случилось, и спрашивает у Чонгука обеспокоенным голосом всё ли в порядке. Чонгук забывает сделать вдох. Нет, Чимин, ничего не в порядке. Этого просто не может быть.