Destiny

Он чувствовал во рту стойкий сладкий вкус. Все слова, что крутились на языке, разом застряли у него в горле, и всё, что он мог – хрипло дышать и желать о том, чтобы воздух в лёгких кончился быстрее. (заснуть и больше никогда не проснуться) Не получалось произнести ни слова, и единственное, что вылетело у него на выдохе: «Ложь. Это всё ложь». И у лжи этой был медовый привкус.

– Эй, Чонгук! Ну скажи хоть что-нибудь! Чонгук обретает себя и вспоминает, где он и что он, только тогда, когда не в шутку нервничающий голос Чимина, уже перешедший на ультразвук, остро, словно заточенное лезвие, врезается ему в виски, пронизывая их насквозь, а светофор загорается зелёным светом, и водитель снимает ногу с педали тормоза. В нём заклинивает что-то настолько, что он ощущает себя неспособным даже шевельнуть пальцем: будто его погребло под грудой развалин, будто то, что он так старательно и скрупулёзно выстраивал все эти годы, рухнуло в один миг и тяжестью придавило его к земле. Машина проезжает перекрёсток, и Чонгук наконец обретает себя до такой степени, чтобы понять: какой же он, в сущности, дурак. Этот парень не мог быть Тэхёном. Не мог. Но он им был. Не мог потому, что Чонгук не верил в это или потому, что верить не хотел (не должен был – не имел, в общем-то, права), сам Чонгук не знает, и имеет ли это сейчас хоть какое-то значение – тоже. Он, словно проколотый тонкой иглой вакуум воздушного шарика, вдруг неожиданно приходит в себя. – Останови машину! Водитель вздрагивает от неожиданности, округлившимися глазами смотрит на Чонгука в зеркало заднего вида, как на сумасшедшего (сейчас, наверное, тот на него очень похож – взгляд бегает, а пальцы всё никак не могут совладать с кнопкой на ремне безопасности), но без лишних слов перестраивается в крайний ряд и останавливается у обочины. Чонгук наконец отстёгивается. Он резко подрывается, сбрасывает вызов, откидывая телефон рядом на сидение, и вылетает из машины, хлопая дверцей. Чуть позже ему придётся объясниться и перед вконец озадаченным такой внезапной сменой настроения водителем, и перед Чимином, у которого теперь, наверняка, придётся долго вымаливать прощение – натура у Чимина тонкая, гранёная и очень обидчивая, когда Чонгук ведёт себя вот так (как распоследняя бездушная скотина), и перед самим собой. Вот только с последним разобраться будет сложно. Невозможно от слова совсем. Потому что Чонгук, в сущности, просто дурак. // Карма, стало быть, существует, думает Тэхён, когда ржущий над ним Хосок (переходя дорогу, Тэхён немного задумался, провалился в собственные бездумные думы и не заметил бортик тротуара – и едва ли не пропахал носом асфальт) дёргает рукой и плескает себе на манжет белой кофты колой из жестяной банки: теперь смешно уже Тэхёну, а вот Хосоку как-то не очень – хрен отстираешь же. – Чёрт… Он досадно трёт пальцами рукав, втирая пятно в ткань ещё сильнее, а Тэхён ухмыляется и сверкает глазами, как бы говоря: «Ведёшь себя, как идиот, вот и получай по заслугам». Хосок говорит ему заткнуться («Вот только попробуй ляпнуть сейчас что-нибудь») и выбрасывает остатки колы в урну у магазина по дороге. Тэхён слышит, как упавшая банка шумно брякает о что-то такое же звонкое, как сигналят машины на перекрёстке за его спиной, а ещё то, от чего его простреливает электрическим разрядом. – Тэхён! Нет-нет-нет. Тэхёна прошибает насквозь. На улице со всех сторон – десятки людей, но он точно, на все сто процентов, знает, что обращаются именно к нему. Что этот голос – этот чёртов голос, который никак не получается забыть, – может принадлежать только одному человеку. Тэхён невольно замирает прямо посреди дороги. В действительности же ему хочется сорваться с места и бежать, бежать так долго, пока лёгкие не выжжет изнутри раскалённым воздухом. Хосок останавливается тоже и смотрит на него крайне недоумённо, прищуривается, сводя брови на переносице. – Что такое? – спрашивает он. Тэхёну требуется с полминуты времени и несколько раскрошенных осколков разбитого самообладания, чтобы выдавить из себя холодное: – Нет, ничего. Наверное, просто показ… – Тэхён! Ни черта ему не показалось. Он самый большой идиот в мире, если позволил себе так думать. Теперь это слышал и Хосок. Он с искренним любопытством высовывается из-за тэхёнова плеча и смотрит тому за спину. Хосоку действительно интересно, потому что за всё то время, что они с Тэхёном дружат и живут вместе, он почти не видел никаких других его знакомых, так, лишь временные неизбежные связи (вроде пересечений на заказах или случайных встреч), которые Тэхён совсем не утруждался поддерживать. То, что ранее неизвестный Хосоку знакомый Тэхёна оказывается истинным воплощением идеализированного эталона мужской привлекательности с всколыхнувшим воздух едва уловимым ощущением ожившего элитного гей-порно, заставляет Хосока мысленно присвистнуть. Типа: «Ого-го, нифига ж себе. А я, оказывается, многого о тебе не знал». Он привычно, совсем по-хосоковски, улыбается на одну сторону запыхавшемуся парню (бежал, что ли?) – тот останавливается в паре метров от них и шумно дышит: Хосок видит, как высоко вздымается его грудь, обтянутая белой рубашкой, и как он машинально проводит языком по пересохшим губам. Тэхён стоит спиной и не видит ничего из этого, но прекрасно слышит. Слышит каждый шорох, каждый вдох, каждый выдох… Какая же невыносимая пытка. И сердце у него стучит так быстро: «Тук-тук-тук…». Своё же Тэхён не слышит и не чувствует совсем. Ему кажется, что он немножко умер. Чонгук одним движением головы стряхивает с глаз мешающуюся чёлку. Он смотрит на английские надписи на спине тэхёновой чёрной толстовки, расплывающиеся перед его глазами в разные стороны и смешивающиеся в одно сплошное бессвязное пятно, и почему-то не решается сделать больше ни шага. Будто понимает, что сейчас у него нет на это никакого права. Больше нет. Хосок смотрит то на одного, то на второго: на мифического красавца в педантично выглаженной белоснежной рубашке, словно взявшегося из ниоткуда, потому что охренеть как любопытно, а на Тэхёна – потому что любопытно просто охренеть как, что тот даже головы не повернул. Будто бы всё в порядке вещей, и к нему каждый божий день такие на улице подкатывают. Хосоку кажется, что молчание как-то затянулось, и он единственный решается нарушить неловкую тишину. – Ты его знаешь? – поворачивается он к Тэхёну, вопросительно вскинув одну бровь. У Тэхёна слова застревают в горле, и в голове крутится только одно: «Пожалуйста, кто-нибудь, застрелите меня». Чонгук облизывает губы и почти открывает рот, чтобы что-то наконец сказать, как слышит то, что пробивает его насквозь ледяной молнией: – Нет. Наверное, он просто спутал меня с кем-то. Знаешь, как бывает. Просто обознался. – Пошли уже, есть хочу, – Тэхён вдруг резко дёргает удивлённого Хосока за рукав кофты и с силой тащит вперёд. Тот ошалело хлопает глазами, но не сопротивляется, и вскоре, буквально через десяток метров, они полностью растворяются в потоке прохожих. Чонгук стоит посреди тротуара в немом ступоре. Неужели Тэхён не узнал его? … или же не захотел узнать?

__

Хосок оказывается прижатым к двери, едва они заходят в квартиру. – Тэ, что ты… Тэхён не даёт ему договорить, скинуть обувь, раздеться или хотя бы опомниться; он всем телом вжимается в Хосока: больно, сильно, будто не чувствует сам и не видит границ. Рваными движениями рук он плутает по его груди, губами тянется к губам, влажно прикусывает – видно, что не специально, – и жмётся крепче. Хосока кроет, вскрывает и делит на два. Нижняя губа пульсирует, сосредоточенно ноет – Тэхён вылизывает её языком, словно понимает, что виноват, словно извиняется, просит прощения. Хосок прощает укус, тянущую боль в позвоночнике от удара об дверь и испорченную кофту в пятнах колы. Хосок прощает Тэхёну всё. Тэхёну, от которого сейчас ему хочется задохнуться. Тэхён впивается в подбородок, шею: целует потрескавшимися от ветра губами, ведёт вниз и снова вверх, прикусывает за кадык, обводит его языком и обжигает раскалённым дыханием. Он чуть отстраняется – Хосоку такая смена контрастов бьёт под дых – и глухо матерится, стаскивая с себя кроссовки, наступая им на задники. Хосок не дурак и понимает, к чему это всё идёт. Он лишь не понимает, что случилось с Тэхёном, и почему он так себя ведёт. Тэхён наконец избавляется от обуви – сминает, растягивает, но даже не обращает на это внимания, – он с трудом дожидается, пока Хосок снимет свои кеды, и, крепко ухватившись за руку, тянет его в комнату. Хосок поддаётся, словно тряпичная кукла: он теряется в понимании собственных ощущений, не может разобраться в консистенции банального возбуждения, отчуждения чувств и непринятия реальности – ему странно от всего этого и ещё немного больно, когда чужие пальцы вцепляются ему в плечи. Тэхён здесь, Тэхён прямо перед ним, Тэхён стаскивает с него кофту и откидывает её в сторону, но Хосок не чувствует, что он рядом. У Тэхёна сбитое дыхание и взгляд потерянный, безжизненный и холодный, словно стеклянный вакуум. И Хосок видит в его глазах лишь безмолвное: «Пожалуйста, спаси меня». Спаси меня, Хосок. Я больше не могу. У Хосока натура такая – душевная, понимающая до мозга костей. Вечно жалеющая и проникновенная. Ему не нужно ничего объяснять, доказывать и разжёвывать, как глупенькому ребёнку – если на ногу упал кирпич, значит больно, значит нужно утешить и кому какая разница, почему он свалился с крыши. У Хосока Тэхён, покрывающийся глубокими трещинами и острыми разломами, и, в действительности, никакой разницы. Он помогает Тэхёну снять толстовку через голову: тот путается в рукавах, вороте и выглядит совершенно беспомощным. Тэхён, кажется, соображает слабо и будто бы витает мыслями где-то в другом месте, и Хосок перенимает инициативу, он пихает парня на незаправленную с утра постель к кому скученного смятого одеяла и садится сверху на его бёдра. От соприкосновения голой спины с остывшей простынью Тэхён приходит в себя; простреливающий холод незакрытого окна возвращает его к реальности и иголками впивается в кожу (отвратительно неприятно). Тэхён несколько раз моргает – ресницы на нижнем и верхнем веке на короткое мгновение спутываются между собой и снова расходятся – и упирается взглядом в Хосока, который, казалось, чего-то ждал. Что именно надеялся увидеть Хосок, Тэхён не знал (не знал этого, наверное, и сам Хосок), но он не делал ничего – лишь смотрел на Тэхёна, чуть сжимая под собой ногами его бёдра. Будто бы спрашивая: «Что с тобой случилось?». Тот молчаливо качает головой в ответ: «Ничего». Ничего. Мне всего лишь кажется, что я немножко умер. Для Хосока Тэхён был небезразличным человеком не только потому, что оба придерживались мнения, что периодический ничего не значащий секс по дружбе – вещь крайне удобная и положительная во всех смыслах и отношениях, а ещё потому, что Тэхён действительно был его близким другом, и не увидеть груду рассыпанных камней за этим пустым «ничего» он попросту не мог. Тэхён тянется непослушными пальцами к пряжке на ремне Хосока; она звонко брякает, ледяной сталью морозит кожу и совсем не поддаётся. – Мне холодно, – вязким полушёпотом отзывается Тэхён. И Хосок различает в этом отчётливое: «Согрейте меня кто-нибудь». Он убирает руки парня со своего ремня и берёт в свои ладони, поднося к лицу; опаляет тёплым дыханием и губами едва ощутимо касается подушечек пальцев. Тэхён ёрзает спиной на постели, подбивая под себя простынь, прогибается в пояснице и закусывает губу. Тэхёну чертовски мало; мурашки бегают по его коже, и хочется ещё. Ещё Хосока, ещё тепла. Хочется забыться и не думать ни о чём. Тэхён ладонями выпутывается из кольца жарких рук и за плечи притягивает Хосока к себе, ближе, ещё ближе, так, чтобы чувствовать его дыхание, его вздымающуюся грудь и неясный, едва уловимый запах шампуня. Привкус мяты на кончике языка, нотки миндаля и что-то определённое отдающее цитрусами; странный, непонятный шампунь Хосока такой же, как и сам Хосок, и Тэхёну всегда интересно, какой вкус у него будет на этот раз. Но сейчас Тэхён не чувствует ничего, кроме горечи. Чужие руки блуждают по спине, пряжка ремня звонко брякает при каждом движении, задевая металлическую пуговицу на джинсах Тэхёна – Хосок прижимается вплотную и чувствует, как застёжка на штанах царапает ему живот. Тэхён целует жадно, отдавая всего себя без остатка, будто пытается урвать каждый момент тепла, чтобы не позволить себе замёрзнуть окончательно. Хосок отвечает, впивается в его искусанные потрескавшиеся губы, языком различая каждую ранку на них, и отстраняется только тогда, когда чувствует влагу на своих щеках. Он удивлённо смотрит на Тэхёна, в его потемневшие блестящие глаза, и говорит что-то совсем странное: – Ты плачешь?.. И в чёрных, как ночь бесконечного космоса, зрачках можно было увидеть всё. За всё то время, что они знакомы, Хосок впервые видит его слёзы. Горячие, словно огонь.