Destiny

«There's not enough drugs in the world to alter my memory of you, Not even a bump of cocaine, a Vicodin or a glass of champagne».

Ветер слишком холодный, мерзкий, пробирающий насквозь, и Тэхён в сотый раз думает о том, зачем он сюда пришёл. Тэхён думал об этом всю сегодняшнюю бессонную ночь, что провёл, неприкаянно возясь на постели, пялясь в темноту и заставляя себя провалиться в сон: но он, жадный до забвения, видимо переусердствовал, да настолько, что даже прохлада из приоткрытого окна его не успокоила. Тэхён поглазел в потолок, поводил взглядом по голой спине сопящего Хосока, приткнувшегося к стенке, тяжело вздохнул и пошёл в свою комнату, на свою кровать, надеясь, что родные и такие привычные стены наконец помогут ему заснуть. В действительности же Тэхён так и не доходит до своей спальни, а остаётся на кухне и ещё долго-долго там сидит, забравшись с ногами на стул. И думать не хотелось настолько, что Тэхён даже кофе не стал пить, лишь бы только мозги не начали работать с удвоенной силой, а в мысли не пришла ясность. Воспоминания хлёсткими пощёчинами врывались в голову, тонкой леской протягивались через виски – только дотронься, и зазвенит так, что, кажется, можно оглохнуть, – и сильнее жгли там, где прикасаться не хотелось больше всего. Словно заросшая ранка, покрывшаяся корочкой, от которой эту самую корочку руки так и тянутся отковырять – и ведь понимаешь, что будет больно, что теперь придётся ждать, пока снова затянется, но всё равно ковыряешь, отдирая кусочек за кусочком, на пальцах размазывая сочащуюся кровь и вязкую влагу. Тэхён до самого утра, пока спящий город не начал просыпаться, раздирал старые затянувшиеся раны и старался не думать. В конечном счёте, это его «не думать» вылилось в то, что он, наскоро одевшись, выскочил из квартиры ещё до того, как успел проснуться Хосок, и сейчас, от трескучего холода вжав голову в плечи, сидел на железной ограде у самой обочины на пересечении выезда с шоссе и торговой улицы. Час ещё был совсем ранний – такой, что только сумасшедшим могла прийти в голову мысль выйти из дома, – редкие машины проезжали мимо, неторопливо так, лениво, будто совсем-совсем нехотя, а случайные прохожие призраками ночи мелькали среди потухших вывесок, ещё закрытых магазинов и аккуратных пучков придорожных кустов. Тэхён, по своему собственному разумению, сумасшедшим, конечно, не был, но что-то же заставило его выбраться из тёплой, уютной (уж точно уютнее, чем холодная улица) квартирки, да ещё вылетел так, будто страшно опаздывал куда-то, это «что-то», видимо, и сейчас заставляло его сидеть на низком металлическом заборе в ожидании непонятно чего. Ладно, может он и знал. Или хотя бы догадывался. Или хотя бы пытался убедить себя в том, что знает. Но один лишь голос, врывающийся в его голову словно ураган, одно лишь осознание того, что их разделяла всего ничтожная пара метров и невидимая стена, которая от одного только ощущения происходящего покрылась глубокими трещинами и теперь грудой камней валялась под ногами, одна лишь мысль о том, чтобы взглянуть в эти глаза… Одна только мысль об этом – и у Тэхёна постыдно начинали дрожать пальцы. Ещё Тэхён почему-то думает о том, что прежде чем уйти, надо было бы укрыть Хосока одеялом, чтобы не простудился и не ходил потом неделю, надоедая постоянным шмыганьем – потом он вспоминает о том, что на Хосоке, в общем-то, всё заживает, как на собаке, и утренней прохладой из окна его так легко не скосить. А причина того, что Тэхён, как может, пытается отвлечься посторонними мыслями от вязкого кома в горле, что не даёт ни вдохнуть нормально, ни выдохнуть, ясна, как день и омерзительна в своей элементарности – Тэхён, стало быть, просто трус. И в попытке доказать самому себе, что это не так, что тот маленький мальчик, который по ночам пугливо сжимался под одеялом, спрятавшись с головой, дрожал, как осиновый лист, когда начиналась сильная гроза, и искал утешение в тепле чужих рук, уже давно вырос, он, наверное, и пришёл сюда. Но с каждой минутой, с каждой секундой, проведённой среди медленно рассеивающегося утреннего тумана и просыпающегося города с гулом машин и чужими разговорами, залезть под одеяло хотелось всё сильнее. Спрятаться там, и больше никогда не смотреть на этот мир. Никогда не вспоминать об изумрудной траве, ласково щекочущей тонкие щиколотки, ни о пылающих закатах, похожих на спелые грейпфруты и при этом совершенно не похожих друг на друга, до которых, сидя на крыше, казалось, можно дотронуться – словно протяни руку, и вся свежесть сочных цитрусов окажется у тебя на ладони, – о мечтах, простых и детских, но невероятно дорогих сердцу просто до глупости, до такой теплой и родной глупости, о расцарапанных в кровь коленках, о том, как было тесно лежать вдвоем на одной кровати и о том, что губы были сухие от ветра... Тэхён почему-то совсем не удивляется и даже не вздрагивает, ни пальцем не дёргает от неожиданности, когда сквозь шорох шин по асфальту, шелест листьев на кустах и собственные мысли слышит откуда-то из-за спины: – Я был уверен, что ты придёшь сюда. Тэхён поглубже засовывает руки в карманы, сильнее зарывается носом в ворот толстовки, и отвечает едва слышно, что голос его тонет в порыве ветра и сигналах машин: – А я нет. До сих пор не понимаю, что я здесь делаю. Чонгук даже с такого расстояния – он стоит почти на самой дороге, у края обочины, и в ладони сжимает ключ от машины, что припаркована тут же, – так вот, даже с расстояния нескольких метров он видит, как дыхание ветра шевелит длинные и всё такие же броско чёрные и пушистые, как у девчонки, ресницы Тэхёна, как он шмыгает носом в вороте тёплой толстовки, но тепла которой всё равно не хватает, и он ёжится в ней всё сильнее, сжимается на этом чёртовом заборе будто вот-вот исчезнет совсем. И как Тэхён даже головы не поворачивает, всё продолжая смотреть куда-то сквозь. В голове Чонгука все слова, всё то, что он хотел (а когда-то – должен был) сказать, шум города, скрип шин, голоса случайных прохожих – всё сливалось, скатывалось в один большой ком, который не представлялось возможным распутать, и Чонгук никогда не мог бы даже представить себе, допустить такой вариант событий, что после стольких лет единственно чёткой и ясной мыслью в его голове будет жалкое и горькое, как вкус холодной осени на кончике языка: «Почему ты даже посмотреть на меня не можешь?». Чонгук делает шаг навстречу, подходя ближе, а Тэхён будто умеет мысли читать или что-то вроде того: он смаргивает застывшую пелену с глаз и поворачивает голову, словно говоря как можно искреннее: «В общем-то, не имеет значения, что ты скажешь. Мне просто интересно стало. Знаешь, пришёл посмотреть на тебя и послушать твои ненужные оправдания из праздного любопытства». Вот только искренности в его словах разве что чуть больше, чем ноль, и Тэхён никогда не умел врать. Особенно когда… … в гипотетическом множестве всех возможных альтернативных миров у Чонгука были те же самые глаза, что смотрели сейчас на Тэхёна: горько-кофейные с вкраплениями янтарных солнечных лучей на радужке и невыносимо прекрасные. Если Тэхён и умел врать, то только самому себе. Он-то наивно полагал, что сможет, что мир не перевернётся и даже не треснет, что он попросту сумеет посмотреть в эти такие до боли знакомые глаза, которые даже спустя столько времени совсем не изменились, и равнодушно отвести взгляд, где-то глубоко в душе отмечая про себя, ставя невидимую галочку на пункте «мне всё равно». Мир, конечно, остаётся прежним, машины проезжают мимо, а люди всё так же куда-то спешат, но рука замирает над списком собственных побед, словно онемев, и взгляд отвести почему-то не получается. «Потому что если я посмотрю, то уже не смогу собрать раскрошенное по кусочку, когда ты снова уйдёшь». Что удивительно – Чонгук первым сдаётся в этой игре в гляделки (в общем-то, сложно сказать, что именно считалось поражением, но Тэхён воспринимает это, как сигнал к своей скромной победе: вроде как, он не единственный тут трус), он переводит взгляд на куст, рядом с которым стоит, будто бы тот непередаваемо интересен ему, и спрашивает: – Давай поговорим? Но Тэхён, в конечном счёте, здесь единственный проигравший, потому что у него бы никогда не хватило смелости даже выпустить эту мысль на язык. Но Чонгук – не он, и у него всегда было бесстрашия на двоих. Чонгук втягивает холодный воздух и повторяет, уже глядя в упор: – Давай поговорим, Тэхён? У Тэхёна же хватает духа только чтобы выдавить из себя как можно безразличнее (словно ему и правда всё равно): – О чём? Чонгук почему-то вдруг вспоминает тот момент, случившийся много лет назад, когда он, однажды поднявшись на свою крышу – тогда она ещё была именно «его» крышей, – впервые увидел там Тэхёна и очень разозлился по этому поводу. Будто бы у него отобрали что-то важное, неприкосновенное и очень личное. Но от одного взгляда на тощего мальчишку с тонкими, как спички, руками и ногами, сжавшегося в крошечный комочек, внутри него, в самом центре груди, ощутимо выщелкнуло, и злиться больше не хотелось совсем. Вспоминает это Чонгук наверное потому, что сейчас он вновь видел перед собой того самого безобидного мальчишку с большими, как озёра, глазами. Вот только солнце в них больше не отражалось искристыми отблесками, и вода была ледяная настолько, что холодом пробивало насквозь от одного только взгляда на зеркальную гладь. – О нас?.. – О нас? – с несдержанным смешком переспрашивает Тэхён. Ему это и правда кажется забавным настолько, что он даже капюшон с головы стаскивает, чтобы тот не нависал на глаза, и смотрит с неприкрытым вызовом во взгляде: – О каких нас вообще идёт речь? – и, не дожидаясь ответа, добавляет уже немного спокойнее: – Мне может и было, что сказать тебе тогда, несколько лет назад, но сейчас уже нет. И обиды в этих словах было столько, что, услышав их, Чонгук ощутил в горле тугой тянущий ком. Ему сейчас, вроде как, прямым текстом высказали, кто во всём виноват и с кого надо спрашивать. И не то чтобы он не знал этого, но было неприятно и горестно осознавать, что Тэхён даже не пытался понять его. – Тогда почему ты сейчас здесь? Тэхён вот может и сказал бы ещё что-нибудь, но после этого – увольте. Он смерил Чонгука безразличным взглядом и слез с ограды: – А знаешь, и правда. Причины нет. Так что я пойду лучше, – и развернулся в противоположную сторону, снова пряча лицо за капюшоном. Чонгук может иногда и ведёт себя, как настоящий дурак, но не настолько, чтобы вновь упустить этого парня. Он рывком подаётся вперёд и хватает Тэхёна за локоть, крепко вцепляясь в рукав: – Тэхён, постой… От внезапного прикосновения Тэхёна простреливает электрическим разрядом («я уже и забыл каково тепло твоих пальцев»). Он одним движением выдёргивает руку – шов толстовки, кажется, хрустит, а Чонгук так вообще смотрит на него, Тэхёна, такими глазами, словно он ожидал всего, но только не того, что от него вот так дёрнутся, как от огня, – резко оборачивается и срывается почти на крик: – Что ещё?! Всё так же держа руку на весу, Чонгук открывает рот в попытке выдать что-то вразумительное и связное, но Тэхён начинает первым. – Вот мне просто интересно, – стиснув зубы, цедит Тэхён – его трясёт и колотит так, что для того, чтобы выдавить из себя каждое следующее слово, приходится прилагать немало усилий, но он настойчиво продолжает, сцеживая по капле годами скопившееся внутри: – Хоть что-нибудь из того, что ты говорил мне, было правдой? Чонгук, кажется, сам держится на последней ниточке. – Тэ… – Хоть что-нибудь, Чонгук?! – взрывается Тэхён, подлетая и хватая парня за распахнутый ворот куртки. – Хоть что-нибудь… И когда Тэхён обессиленно опускает голову, Чонгук так отчётливо слышит в этом всём отчаянное: «Почему ты бросил меня? Почему...», и ему самому хочется умереть. Он не сопротивляется, обмякая в крепком захвате, и, глядя на чужие подрагивающие ресницы, что были совсем близко, просит ещё раз, тихо-тихо: – Пожалуйста, давай поговорим. Тэхён, не говоря больше ни слова, лишь разжимает пальцы – будто сдался, будто теперь ему уже действительно всё равно. Чонгук принимает это, как согласие – или хотя бы как отсутствие явного возражения, – и аккуратно касается запястья Тэхёна, ждёт несколько мгновений, давая и себе, и ему привыкнуть (смириться?) с ощущениями, и только после этого обхватывает в кольцо пальцев. А запястья у Тэхёна как и были тонкие, изящные и с ощутимо выступающей костяшкой, так и остались. (такие руки хочется рисовать…) Чонгук делает шаг назад и тянет Тэхёна за собой, нажимая свободной рукой кнопку на ключах, открывая машину – замки на дверцах характерно щёлкают, и Тэхён поднимает на Чонгука непонимающий взгляд. – Куда?.. – хрипло спрашивает он. – Ко мне… домой, – вот только произнеся это вслух, до Чонгука доходит, что звучит как-то совсем не так, как должно было бы, и по моментально округлившимся глазам Тэхёна он только убеждается, что реально странно. – Ну не здесь же нам стоять? – быстро поясняет он. – Холодно же и вообще… И вообще у нас всё должно было быть не так. «А если мы останемся посреди улицы или зайдём в какое-нибудь кафе, то ты точно опять убежишь…» Тэхён высвобождает руку, снова пряча ладони в карманы, и безразлично ведёт плечами, мол, делай что хочешь. // Если честно, то Тэхён совсем не ожидал, что местом, где живёт Чонгук, окажется внушительных размеров двухэтажный дом, окружённый скрупулёзно выстриженным газоном с аккуратными круглыми цветочными клумбами и пучками низких кустов вдоль выложенной камнями дорожки, ведущей к дверям. Тэхён смотрит на всё это из окна остановившейся машины и думает только об одном: «Я никогда и ни в чём не мог дотянуться до тебя…». Припарковавшись, Чонгук вытаскивает ключ из замка зажигания и переводит взгляд на сидящего рядом парня. – Дома никого нет, если… – «если ты переживаешь об этом», «если это волнует или пугает тебя»: Чонгук никак не мог подобрать нужное – правильное – окончание фразы, чтобы звучало не совсем убого. – Если это имеет значение. Ничего не ответив, Тэхён вылезает из машины. Влажный и густой после ночного дождя запах леса, что виднелся совсем неподалёку за рядом домов, сразу же окутывает его с ног до головы, оплетает вязкой пеленой и оседает на коже ароматным капельками хвои и листьев, Тэхён глубоко вдыхает и закрывает дверцу – и тут происходит что-то совсем странное, и с глухим хлопком Тэхён вдруг резко осознает где он, что он и что вообще делает. Паника накатывает волнами, будто при шторме – становясь с каждым разом все больше, и стальным кольцом прочно сцепляет горло. Тэхён пятится назад, спиной врезаясь в машину. – Отвези меня обратно. Чонгук совсем не понимает. – Что? – переспрашивает он, подходя ближе. – Что случилось, Тэхён, эй? Чонгук совсем-совсем рядом, и Тэхён теряется до невозможности, до разрыва на части в этом своём «я хочу домой», «я хочу поскорее убраться отсюда» и… «как же я хочу… дотронуться до тебя», и его хватает – на грани срыва – только чтобы прошептать едва слышно: – Ты так и не ответил на мой вопрос. Чонгук вздыхает и убирает ключи от машины в карман: – Ты хочешь обсудить это здесь? Или может всё-таки зайдёшь? – и кивком головы указывает на дом. Он почти разворачивается, ступая на каменную дорожку, надеясь, что Тэхён пойдёт за ним, вот только Чонгук непривычно для себя просчитывается во всём, и он понимает, что глупо было вообще рассчитывать на какой-то в спешке придуманный план действий, потому что перед ним не банковский работник, не налоговая, не партнеры по бизнесу, к которым всегда можно постараться найти подход, – перед ним, позади и вокруг него везде только Тэхён, который с плохо сдерживаемой истерикой почти кричит ему в спину: – Как ты мог бросить меня?! Как, Чонгук? – Тэхён захлебывается в собственных чувствах, которые так долго не могли найти выхода. – Ты же обещал быть... Быть рядом, – со сбившимся дыханием едва договаривает он. – Ты обещал мне... Чонгук осязаемо чувствует крупную дрожь, что колотит Тэхёна, его сбитое хриплое дыхание и стучащее сердце – ещё чуть-чуть и оно сломает ему грудную клетку, и ему кажется, что его самого сейчас вскроет, раскрошит на части, и он разбитыми осколками рассыплется по мощёной камнями дорожке. Потому что только он один – и никто больше – во всём виноват. Чонгук в одно мгновение оказывается перед Тэхёном и ладонями обхватывает его покрасневшее лицо. Он хочет сказать ему, что у него не было выбора, что его никто не спрашивал, хочет ли он быть усыновлённым, хочет ли уехать из детского дома с новой семьёй – никто, от него было слишком много проблем и неудобств, и директор беспрепятственно позволил новым родителям его забрать, даже не разрешив попрощаться или хоть что-то объяснить. И что все эти годы он просто не знал, как найти Тэхёна, куда он ушёл после выпуска и даже уверенности в том, что Тэхён остался в Сеуле, у него не было. Чонгук хочет рассказать ему обо всём, но понимает, что в этом всём сейчас не будет совершенно никакого смысла – может быть чуть позже, потом, если у него будет такая возможность, но не сейчас. Сейчас, держа в своих руках лицо Тэхёна и смотря ему прямо в блестящие смолью глаза, он говорит лишь одно: – Прости меня. А потом целует. Тэхён от неожиданности распахивает глаза, ошалело хлопая ресницами, пытается что-то промычать, но... не сопротивляется. В следующую секунду он подаётся вперёд, руками цепляясь за куртку Чонгука, и закрывает веки, полностью отдаваясь во власть этому мгновению, где-то в глубине души отдалённо понимая, что это их первый настоящий поцелуй. И он прощает, вот так, без слов, но отдавая всего себя целиком с тем же чувством, с которым Чонгук сейчас накрывает его потрескавшиеся из-за ветра губы. Ему правда всё равно. Когда рядом Чонгук, ничего больше не имеет значения. // Как они оказываются внутри дома, как поднимаются по лестнице до комнаты Чонгука – ни один, ни второй не замечает. Тэхён не может оторваться от его губ – господи, как же долго он ждал этого, как часто видел в коротких снах, которых никогда не хватало, как до постыдного сумасшествия грезил об этом моменте, – и делает это только для того, чтобы вдохнуть, набирая в лёгкие воздуха, и краем глаза найти кровать. Чонгук облизывает влажные от чужой вперемешку со своей собственной слюны губы и понимает, что имеет в виду Тэхён, когда замутненным взглядом огибает его комнату. Чонгук скидывает с себя куртку ещё где-то в дверях. Он переводит дыхание, пока Тэхен стаскивает с себя толстовку, кидая её прямо на пол. Подтянутое, но при этом такое стройное и изящное тело укладывается своими изгибами в ладони Чонгука, словно влитое, словно оно было создано специально для него. Он скользит руками по прохладной коже, вдыхает её аромат во впадинке между ключицами и губами проводит по шее, выталкивая из горла Тэхёна несдержанный выдох. Тэхён обнимает его так крепко, что хочется умереть. (потому что разве может быть настолько идеально?) Чонгук целует его снова и снова; целует до одури, до беспамятства. Они оба – просто чёртовы идиоты. Тэхён толкает Чонгука на кровать и садится сверху. Смотрит как-то укоризненно, что тот на мгновение теряется. Тэхён лукаво улыбается, ловя его вопросительный взгляд, и говорит: – Мне не нравится, что ты до сих пор одет. И тянется руками, чтобы немедленно это исправить. Чонгук позволяет ему всё, послушно поддаётся на ласки и всецело отвечает на прикосновения, не отрываясь и не отвлекаясь ни на секунду. Он лишь на короткое мгновение позволяет себе подумать об одном, а после снова утягивает Тэхёна в тягучий поцелуй. Он так давно не видел этой улыбки.