Destiny

«I came along for the ride, you're wicked with the clutch. Happened so fast and it hurt so much. You're a car crash, and I can't look away».

Из-под вороха длинных ресниц Тэхён смотрит на закрытые глаза Чонгука и приходит к сладкому, как патока, и животрепещущему выводу, что он, наверное, не единственный, кто не спал этой ночью. Представлять, что у кого-то из-за тебя (Тэхён вычёркивает из мыслей это до идиотского неприятное «из-за твоего трусливого и дерьмового поведения») бессонница, в какой-то степени кайф нереальный. Мол, ты этого «кого-то» смог задеть настолько, что сломал ему весь сон – одно из самых больших наслаждений в жизни. Свет из окна заливает всю комнату (время, наверное, уже близится к обеденному) и паутинкой-сеточкой сплетается в тэхёновых пушистых ресницах, мерцающими бликами оседая на зрачках: точно такие же паутинки разных, бессвязных, но сходящихся в одном мыслей отплетают сознание Тэхёна, пока он лежит на краю подушки, подперев ладонью щёку, и разглядывает заснувшего Чонгука. А точка соединения всех его касательных в том, что: «Ты рядом, и это мне сейчас не снится…» Кровать у Чонгука большая, на ней можно проспать всю ночь даже ни разу не коснувшись друг друга, но Тэхён жмётся к нему, как можно ближе, жадно впитывает в себя, словно губка, тепло чужого тела и смотрит-смотрит… А посмотреть, конечно, есть на что: Чонгук и раньше виделся Тэхёну в безбожно идеализированном свете, преувеличенность которого и по сей день Тэхён находил полнейшей глупостью – вроде: «Ну разве вы не видите этого тоже?», когда цветущая привлекательность Чонгука с возрастом набирала обороты, от одного взгляда на него хотелось упасть на колени, лбом уткнуться в пол, словно перед каким-то божеством, что даже глаза не поднять – страшно ослепнуть, а теперь, когда раскрывающаяся постепенно, будто по ноткам, как аромат дорогого парфюма, красота Чонгука, кажется, достигла пика своего великолепия, от него и вовсе нельзя было отвести глаз. Тэхён и не собирался. Он слишком – слишком – долго до мельчайших мучительных подробностей восстанавливал в своих воспоминаниях карту точечек-родинок на теле Чонгука (будто россыпь звёзд на ночном небе; Тэхён бы даже созвездия там отыскал, если бы было не так боязно прикасаться и откровенно разглядывать), лохматую щёточку коротких ресниц, отблески солнечных лучей, тонущих в тёмных зрачках. Часто ночью, когда Тэхён лежал на кровати в своей комнате, ворочался, сгребая под собой простынь, сквозь сон он почти осязаемо чувствовал силу чужих пальцев, крепко сжимающих его запястье, шершавость мальчишеских ладоней, ненароком скользящих по коже, и сквозящую в этом всём настойчивую аккуратность, когда Чонгук снова тянул его на поле за домом. И после просыпаться утром, вскакивать на кровати, ещё охваченный пеленой сновидений, и понимать с приходящей в голову ясностью, что это всего лишь сон, было действительно невыносимо. Тэхён взглядом тонет в высеченной ямочке над верхней губой Чонгука и думает, что если он сейчас проснётся снова, то уже больше никогда не сможет уснуть. Что-то вроде: «Вся жизнь за одно это мгновение, в котором на расстоянии выдоха у меня есть ты…». Тэхёну вот даже не стыдно за свои прожжённые размазанной сопливостью мысли (мысли глупой влюблённой девицы, если угодно), ему откровенно и очень прямо – похрену, и он бы даже со скромностью, заливающей щёки розово-персиковым румянцем (как всё у той же недалёкой крошки), поведал о них Чонгуку – не словами, так хоть действиями, если бы тот не сопел так сладко ему в висок, а мозг всё не переставал упёрто твердить: «Не буди, не буди его, чёрт возьми». Типа, если сам не можешь глаз сомкнуть, так хоть другим не мешай. Тэхёну требуется немало усилий, чтобы поддаться здравому смыслу и совести, и он едва удерживается от того, чтобы провести рукой по волосам парня. Он накрывает его оголённое плечо одеялом, а сам тихо, стараясь не шуметь, выбирается из кровати. Одна комната Чонгука по размеру стоит всей той квартиры, что Тэхён снимает на пару с Хосоком, и Тэхёну не завидно и совершенно глупая детская обида вроде той, с которой ребёнок, сидя в песочнице хлюпает носом и пальцем тычет в другого карапуза с надрывным: «А у него машинка лучше…», не душит ему горло, совсем нет, скорее это кажется ему… таким правильным и естественным. Даже в те моменты, когда у него совсем ничего не было, Чонгук всегда стоял на ступеньку выше остальных. Тэхён натягивает брошенные на пол трусы и решает, что раз Чонгук сам привёл его к себе домой, то будет не так нагло, если он немного осмотрится. Потому что ему, если честно, до зудения в груди интересно. На полках аккуратно, корочка к корочке, по высоте расставлены книги и учебники: наклонив голову набок, Тэхён бегло читает названия и среди ряда общих учебных дисциплин находит (и совсем не удивляется этому) пособия по изобразительному искусству – живопись, графика, основы скульптуры и всё прочее, в чём Тэхён не разбирается от слова совсем. И вот сейчас, стоя посреди комнаты Чонгука, когда сам Чонгук мерно сопел за его спиной, Тэхён вспомнил, как тот оставлял ему на крыше свои рисунки. Обычные карандашные наброски, на самом деле, но Тэхён с трепещущим сердцем и ощущением, будто держит в своих руках очередной шедевр, достойный Лувра, каждый раз разглядывал их до мельчайших деталей, а потом складывал под матрас, не намереваясь с кем-то делиться своим счастьем. Тэхён помнил и как он, сидя в одиночестве на крыше, рвал потом эти рисунки на крошечные кусочки, обливаясь предательскими слезами горя и отчаяния, как выбрасывал обрывки в поток холодного ветра и плакал сильнее… Сейчас же Тэхён мог только криво усмехнуться – каким дураком он был, если думал, что это поможет ему забыть. Тэхёну почему-то очень хочется заглянуть в шкаф. На эти тянущие на лёгкую форму извращения мысли его толкает желание узнать, что носит Чонгук, живо попредставлять себе его в этой одежде и, наверное, тихонечко умереть. Но ползать по чужим шмоткам – уже совсем дикость, и Тэхён оставляет это до лучших времён. Вроде тех, когда Чонгук оденется, и сам предстанет перед ним во всей красе. Ну, чтобы уж совсем наверняка. Тэхён сглотнул от ярких картинок в своей голове (серьёзно, ведёт себя, как ненормальный сталкер) и продолжил осматриваться. Он старался ничего не трогать, как бы ни чесались руки, всё-таки неприлично вот так прийти и обляпать всё вокруг просто потому что любопытно, но даже так можно было понять, насколько же чисто в комнате – ни пылинки на полках, столе, прикроватных тумбочках, ни единой ненужной безделушки, которые обычно люди держат для настроения. Тэхён отчего-то вспоминает, какая… какая свалка у него дома – по большей части из-за Хосока, конечно, – но как-то стыдно становится всё равно. И на секунду он задумывается о том, что, наверное, не сможет вот так взять и пригласить Чонгука к себе. Тут же эта мысль сменяется другой: а почему, собственно, он вообще об этом думает? И ещё: с каких пор Чонгуку бы обращать внимание на такую ерунду вроде неубранной коробки из-под пиццы на полу и пары смятых банок колы там же? Тэхён опять оказывается там, где не должен, и потому, что он свято верит в то, что думает, ему становится как-то не по себе. Потому что это всё – лишнее и мусор в его голове. Комната хоть и большая, но в этом царстве минимализма даже разглядывать, по большому счёту, нечего, и Тэхёну очень быстро наскучивает это занятие. Он уже подумывает забраться обратно под одеяло, прильнуть к сопящему Чонгуку и подремать самому – на крайний случай, если опять не получится заснуть, то просто и бесстыже растолкать Чонгука, Тэхён почти подходит к кровати, вожделея поскорее обнять этот пышущий жаром ком, как вдруг понимает, что на него кто-то смотрит. Вокруг тихо-тихо, а Тэхён стоит посреди чужой спальни в одних трусах и чувствует себя до такой степени неловко, что хочется голову оторвать. Он натягивает на лицо своё самое непробиваемое выражение и оборачивается. Каково же было его удивление, когда он видит сидящую на пороге комнаты (никто ведь даже не потрудился дверь прикрыть) собаку. Большую такую, пушистую, как мохнатое облако, напоминающую рожок крем-брюле. Тэхён смотрит на собаку, а собака глядит на него в ответ: когда она высовывает язык, светлые, почти белые щёчки расходятся в стороны, и это даже можно принять за добродушную пёсью улыбку, у неё глаза такие большие, преданные и смотрят так, будто всё понимают – вот это всё скатывается в Тэхёне в шарик умиления и обожания, его лицо расплывается счастливым смайлом, и он по-дебильному выдыхает: – Бли-и-ин, – и ноги сами несут его к новому другу. Тэхён садится на корточки перед псом и запускает руку в длинную шерсть на холке. Она и правда на ощупь такая же, как и на вид: безумно мягкая, будто шёлковая, гладкая и приятная, и даже кажется, что пахнет чем-то сладким. Мороженым, например. Тэхён ведь всегда верит в то, что думает. Он гладит пса, и тихо говорит: – Ты такой красивый. Как же тебя зовут? – Зефир. Тэхён пугается настолько, что вздрагивает, когда слышит за спиной внезапный голос, и чуть не падает на задницу. – Вот нахрена так делать? – обернувшись к проснувшемуся Чонгуку, ворчит он и поднимается на ноги. Тот в ответ пожимает плечами, мол, ну извини-извини, я не хотел, и снова откидывается на подушку, зазывно хлопая по одеялу – смотрит при этом так лукаво, что Тэхён почти перестаёт злиться и сдаётся. Но первой из всех соображает соскучившаяся по вниманию и, вероятно, еде собака. Она с разбега запрыгивает на кровать и налетает на Чонгука радостным ураганом, носом зарывается в его растрёпанные волосы и ложится рядом с таким видом, типа: «Эй, человек, вспомни уже про меня. Я есть хочу, вообще-то. И гулять. И ещё много чего, так что поднимайся». Тэхён откровенно ржёт над чужими потугами спихнуть с себя пса и помогать даже не думает – маленькая сладкая месть. Чонгук кое-как справляется сам, веля Зефиру сваливать с хозяйской кровати: тот хоть и нехотя, но послушно слезает, воспитание и манеры, видимо, не позволяют строить из себя шкодливую псину-истеричку, проходит мимо Тэхёна, тыкаясь носом ему под коленку – одобряет, похоже, – и гордой, очень под стать себе, походкой выходит в коридор. – Он славный, – искренне признаётся Тэхён. На что Чонгук лениво отзывается: – Ага, особенно если с ног валит, когда домой приходишь. – Каждый выражает свою любовь по-разному, – говорит Тэхён и забирается на кровать, садясь поверх одеяла. Вот сначала сказал, не подумав, а только потом призадумался… А пускать посреди ночи на свою кровать, когда самому, вроде как, тесно, ещё одного и при этом не дать ему в нос за то, что посмел разбудить из-за своего этого бреда сумасшедшего в голове, – это проявление… чувств? Или подбить глаз или сколоть кусок переднего зуба кому-то, кто криво посмотрел или сказал что-то неправильное в сторону того, кого ты ночью пустил под своё одеяло? А потом гордо не давать этому «тому» обработать ответную от обидчика ссадину на лице, потому что: «Я же не девчонка, чтобы ты тут корчил из себя врача первой помощи. Само заживёт, отвали». И в этом «отвали» столько «я ему нос сломаю, если ещё раз в твою сторону что-нибудь вякнет, скотина», что горячо до одури. Спрятать под одеялом, когда за окном сильная гроза и хлещет ливень. Вместе пойти на крышу, потому что закат красивый и на него очень здорово смотреть, если свесить ноги вниз. Или целовать, преданно и отдавая всего себя в это неловкое прикосновение к чужим губам, – это тоже? – О чём ты думаешь? – мягкий голос Чонгука врывается в спутанное сознание Тэхёна, и тот понимает, что сейчас ему совсем не хочется о чём-то думать, а хочется лежать на кровати, раскинув ноги в разные стороны и обнимать-обнимать… Потому что, наверное, это тоже. – Ни о чём, – отвечает Тэхён и ложится рядом на подушку. Чонгука хочется бесстыже целовать сутками напролёт, хочется зарываться носом в его волосы и дышать, дышать просто до безумия ароматом его парфюма, скользить губами по его коже и слушать рваные выдохи, что слетают с губ, хочется извернуться и обхватить руками его всего целиком, навалиться сверху и никогда не вставать. Тэхён согласен быть кем угодно, даже чокнутым сталкером, если у него никто больше не отберёт возможность делать всё это. Чонгук переворачивается на бок и смотрит в его большие озёрные глаза: – Врёшь. И Тэхён признаётся, так просто, ладонью невесомо касаясь чужой щеки: – О тебе. Потому что перед Чонгуком, в действительности, он всегда был открытой книгой. Чонгук чувствует себя виноватым настолько (и, наверняка, не сможет избавиться от этого ощущения ещё очень долго – с абсолютной точностью, никогда), что ему боязно читать эти, тэхёновы, строчки, разглядывать буквы, пальцем водить по обложке, цеплять корешок и переосмысливать то, что там написано. – Прости, – шепчет он, накрывая руку Тэхёна, лежащую на щеке, своей. Тот качает головой: – Мне не нужны извинения или сожаления, – он говорит это, не отводя взгляд ни на секунду, и у Чонгука в груди что-то болезненно сжимается, но: – Мне нужен ты. Нужен был тогда, нужен и сейчас. Больше ничего. Всё остальное – ложь, и всегда было ею. Говорит он это коротко, броско, без прикрытой пелены ненужных слов, и Чонгук слышит в этом настоящего Тэхёна. Того самого, который не прячется от всего мира за капюшоном своей толстовки. Тэхён отрекается – от тягучих, как потёкшая смола, переживаний, от их налипшей застывшими кристаллами на кончиках пальцев неважности, ненужности и бесполезности: сейчас и всегда, даже когда казалось, что это единственное, что есть в нём. Он отказывается от клейкой, прилипчивой обиды, что стальной спиралью выкручивалась у него в груди, а Тэхён пытался, неумело и так глупо, сделать вид, что ничего не чувствовал, когда раскалённый металл входил между рёбрами. От самого понятия времени, когда несколько лет пустой жизни сжимаются до одного обруча воспоминаний, который, как заезженная пластинка, ходит по кругу снова и снова, заунывно растягивая всё ту же знакомую ноту. Он, наверное, просто рождён, чтобы быть преданной псиной, которой только и нужна, что хозяйская ласка – любовь, с которой гладят по спине и треплют за ухом даже когда не заслужил вовсе, – и это единственное, что он оставляет в себе. – Слушай… – Подожди, не говори ничего, – Тэхён прерывает Чонгука ещё до того, как тот успевает до конца сформулировать начатую фразу: вроде столько всего сказать хочется, а с какой стороны подступиться – кто его знает. И Чонгук бы очень крупно соврал, если бы сказал, что не понимает, почему Тэхён перебил его, и что именно скрывается за этим его «лучше помолчи сейчас». А ещё потому, что что бы ни сказал Чонгук – всё будет звучать как никому ненужное оправдание. – Дай мне немного времени? – полушёпотом просит Тэхён и убирает руку с чужого лица. Место разорванного прикосновения сразу покрывается прохладной плёнкой, Чонгук морщится, что секундная складка мелькает между его бровей, будто единственной защитой от выстуженного утреннего воздуха была ладонь Тэхёна на его щеке. Когда Тэхён садится на постели и, наклонившись к полу, начинает собирать свою одежду – становится ещё на тон холоднее. Когда он говорит: – Всё словно с ног на голову… Так непривычно. Мне нужно обо всём подумать, – и надевает толстовку, Чонгуку кажется, что его уже не спасает даже пышное одеяло. О чём собирался думать Тэхён, не ведал даже он сам. Будто бы когда чужие сухие губы целовали его живот, грудь и шею, когда сильные руки сжимали бёдра, когда это бессвязное «прости» отдавалось в его голове эхом «уже давно», он не решил всё раз и навсегда. Будто бы вот это «отпусти меня, дай мне уйти» на самом деле не звучит, как отдалённо мстительное «я хочу, чтобы ты понял каково это». «Это не обида, но стереть себе память я тоже не могу». От предложения отвезти Тэхён решительно отказывается, сообщая, что он не маленький мальчик и уж как-нибудь сам справится. Чонгук едва заметно кивает головой (на всё сразу) – ну, вроде, что ему ещё остаётся? – и лишь когда Тэхён, уже одетый, почти стоит в дверях его комнаты, говорит: – Я скучал по тебе. Тэхён замирает возле косяка – ровно на секунду, на короткое мгновение, а после, закусив губу, выходит, бросая напоследок: – Покорми уже собаку. // Чонгук старается отвлечь себя всем, что под руку попадётся: заправляет кровать, неудовлетворённый результатом, рывком скидывает одеяло и подушки и перестилает заново, пока не станет идеально ровно и уголок к уголку. Насыпает Зефиру целую миску корма, терпеливо ждёт, пока тот наестся, и идёт с псом гулять. Вдоль домов они доходят почти до самого леса – собаке весело и свободно, а Чонгук замёрз и тянет поводок на себя, намереваясь вернуться обратно. Он пытается вникнуть в рабочие бумаги, но получается плохо и, говоря откровенно, совсем никак. Чонгук весь день проводит в жалкой попытке уцепиться хоть за что-нибудь, что поможет ему не сойти с ума. И этим единственным, способным сорвать удушающую пелену и позволяющим, наконец, облегчённо выдохнуть, оказывается короткая смска, пришедшая вечером на его телефон: «Я тоже». А всё остальное – ложь, и всегда было ею.

«I couldn't stop at the red light. You're just like a car crash, and I can't look away».