Destiny

Даже свет звезды теряется в бесконечности.

Хосок уже почти уснул; ну как уснул, лежал, ворочался, скрючившись на диване в гостиной под тонким пледом просто потому, что вставать не хочется и до своей комнаты ползти очень-очень лень. Ещё тёмное, совсем раннее утро рассеивалось блёклым свечением включенного телевизора – в полпятого утра там только новости и странные сериалы, завёрнутого сюжета которых Хосок, спустя сутки бодрствования, понять даже не пытается. Он почти засыпает под поставленные на минимальную громкость разговоры людей с экрана, как в замке входной двери начинают звенеть ключи. Долго так, старательно. Будто тот, кто пытался их туда всунуть, не мог даже найти замочную скважину. Хосоку настолько лень вылезать с нагретого места, что он даже не порывается помочь. Минута-другая – на самом деле, пять или около того – и по ту сторону двери чудесным образом справляются самостоятельно. Глухой хлопок и на мгновение всё снова погружается в предрассветную тишину. Хосок сводит брови и всё же приподнимает голову, уточняя в пустоту: – Тэхён? Ответом ему является грохот вешалки, удар плеча (?) о стену из-за внезапно завалившегося горизонта и искреннее: – Бл-я-ять… А потом ещё сдавленное, почти шёпотом: – Да сука, – когда Тэхён, видимо, пытался разуться. В конце концов снятые кеды летят в стороны, а сам Тэхён с искрящимися глазами и тупой улыбкой на всю рожу возникает на пороге гостиной. Он стоит на подогнутых ногах, цепляясь за дверной косяк, смотрит сначала на скрючившегося личинкой под пледом Хосока, потом замечает включенный телевизор и, кажется, искренне проникается происходящим на экране. – Иди спать, – советует ему Хосок и тянется на пол за упавшим пультом. Тэхён заметно огорчается, когда светящееся действо сменяется чёрной плёнкой. В квартире сразу становится темно: Тэхён оглядывается назад, в коридор, в сторону, где предположительно должна быть его комната, чуть не ударяется лбом о косяк и здраво, даже будучи в состоянии нестояния, оценивает свои крайне сомнительные шансы добраться до неё, не переломав себе руки и ноги. Значит, вариантов остаётся не так много. – Да ты охуел, – открыто возмущается Хосок, когда чужая туша без стеснения шлёпается рядом с ним. Тэхён что-то благоговейно мычит в ответ, ёрзает, укладываясь поудобнее, и своей задницей вжимает Хосока в спинку дивана. И кажется, что почти сразу засыпает. Хосок пытается спихнуть его если не на пол, то хотя бы отодвинуть от себя, но удаётся это ему с сомнительным успехом, и он, вздохнув, забивает. Посильнее заворачивается в плед и закрывает глаза. Уже почти сквозь сон он слышит негромкое: – Хосок? – Что? Приглушённый голос Тэхёна, повернувшегося к нему затылком, ему кажется трезвым и чистым, как стекло. Он говорит: – Мы никогда не будем счастливее, чем сейчас. И всё снова погружается в тишину. На электронных часах почти пять утра.

__

Быть упокоенным, будто в старой классической киноленте, в собственной кровати, такой родной и уютной, окружённый ворохом белых простыней, поэтично сложенных в абстрактные складки под бледными иссушенными запястьями, под покровом тянущегося, как лавандовая зыбка, белого света из окна, что стелился по полу и легонько касался впалых щёк, а вокруг лишь тишина, едва слышный шёпот и въевшееся в стены скорбное безмолвие – казалось бы, здорово, но нет, нихрена подобного. Чонгук бы с куда большим желанием предпочел что-нибудь побыстрее, менее драматизированное и без лишних слов прощания, которые словно нож у горла. Но жизнь, в общем-то, никого и никогда не спрашивает, поэтому он, вопреки своим мечтаниям и вялой надежде на вселенскую гуманность, задницей кверху лежал на своей кровати и очень страдал. Потому что сам виноват: если много позволяешь себе ночью, то имей смелость и мужество принять последствия утром. Чонгук густо вздыхает – морщится от своего же запаха изо рта, смешанного с перегаром, что резко ударяет в подушку, – как наивный дурак где-то в мозгу ставит галочку напротив пункта «всё, нахрен, завязываю» и старательно пытается материализовать тяжёлым взглядом из воздуха таблетку от головной боли и стакан воды. Нет, бутылку. Нет, целое ведро прохладной, невозможно вкусной и освежающей водички... Хотелось тихо-спокойно умереть. Чонгук, честно говоря, со совсем не свойственной для себя ленью и мразотным желанием на всё положить большой и толстый, сегодня бы – положил с чистой совестью. Пролежал бы вот так, щекой к подушке и жопой в сползших трусах, глядящей в потолок, весь день. Было бы идеально. Но чёрт, ему сегодня на работу, в офисе куча дел, которые требуют личного вмешательства, и кто вообще знал, что вечер, который, так-то, задумывался до безобразия приличным и в меру продолжительным, плавно перетечёт в ночь, а потом и вовсе в сраное предрассветное утро. Чонгук мученически стонет. А потом, с протяжной болью, натянувшейся на висках, вспоминает, что его машина-то осталась там, в переулке... И стонет ещё вымученнее и ещё громче. Но жить как-то надо, даже если не очень хочется. Чонгук сосредоточенно собирает все свои силы и всю свою волю в кулак, рывком, чтобы внезапно не передумалось, поднимается с кровати и уходит в ванную. Потому что у него нет ни малейшего права подводить того, кто дал ему всё. // Спустившийся в столовую к завтраку Чонгук выглядит хоть и чуть примятым на припухшее лицо, но заметно посвежевшим после душа и приятно пахнущим: на чистку зубов потребовалось чуть больше времени, чем обычно, чтобы избавиться от кислой вони перегара, пришлось хорошенько выполоскаться в пене от шампуня, устраняя запах табака, застрявший в волосах, а после нырнуть всем телом в облако одеколона, потому что вонь в носу так и стояла, будто въелась в каждую клеточку его кожи и ничем её не смоешь теперь. Чонгук не то чтобы слишком заботится о своём внешнем виде, он и рожей в грязь может шлёпнуться и даже не поморщиться, но нынешнее положение (положение семьи, если быть точным, потому что вот это всё: огромный дом, мраморный пол в ванной, каждый день свежие цветы в вазах и резные перила на лестнице – не его заслуга, конечно же) обязывает, да и выглядеть, как загулявший школьник-двоечник, на фоне родителей и всего остального окружения, ему не хочется совсем. Поэтому – какой-то час времени, и вот он уже не пропитая задница в одних трусах без каких-либо человеческих желаний и целей в своей дальнейшей жизни, а вполне себе приличный и достойный сын, причёсанный, одетый в чистую до хруста на манжетах светло-мятную рубашку, педантично застёгнутую до самого ворота, спускается вниз и присоединяется к семейному завтраку, почти не опоздав. Но если мать любезно смалчивает, когда Чонгук, садясь за стол, слишком сильно подаётся вперёд, и от этого резкого движения невольно морщится от ещё не отпустившей головной боли, и лишь по привычке желает ему доброго утра, то отец проявляет куда больше скептического интереса к его сомнительному состоянию. Поднеся чашку к губам, он делает глоток, не отрывая от Чонгука тяжёлого взгляда, и с нескрываемым порицанием в голосе говорит: – У тебя сегодня деловая встреча. Ты хочешь явиться на неё в таком виде? – Сынхун, – жена коротко смотрит на него, будто пытаясь притушить разгорающееся пламя, но вмешаться более не решается. А Чонгук и сам знает, что виноват, и он всецело был готов вытерпеть этот укоризненный взгляд, неприкрытые и отнюдь не лестные комментарии по поводу своей помятой рожи (потому что отрицать глупо, он смотрелся сегодня в зеркало), да и в целом сквозящее в отцовском тоне: «Я очень не люблю, когда меня подводят», но отчитываться, когда у него, как у пятнадцатилетнего пацана, спрашивают: – Где ты вообще шлялся всю ночь? – он не собирается. Хотя бы потому, что ему давно не пятнадцать. Да и когда было – он тоже никому не докладывался. Хотя бы потому, что всем было плевать. Настолько, что его даже не думали спрашивать, когда подписывали документы на передачу новой семье. Но по пристальному взгляду и повисшему в воздухе напряжённому молчанию Чонгук понимает, что вопрос не был риторическим. – Гулял, – нехотя булькает в чашку он. А потом сразу же идёт в нападение, поднимая глаза: – Я хоть когда-нибудь тебя подводил? Отец смотрит на него, а Чонгук глядит в ответ и незаметно, где-то в глубине, искренне усмехается: они оба знают, что ответ «Нет». Мужчина никак не комментирует этот выпад, может потому, что уже пора выезжать, а может просто не считает нужным относительно своего положения разводить пустые дебаты с молодым сопляком. Он лишь холодно напоминает, вставая из-за стола: – Нам нужен договор с этой компанией, – и уходит, тут же набирая кого-то по телефону. У Чонгука и так не было никакого аппетита, а теперь еда и вовсе отказывалась лезть в горло. И мятный цвет собственной рубашки больше не казался ему приятно успокаивающим.

__

Хосоку видится крайне несправедливым тот факт, что, значит, развлекался всю ночь и безбожно синял где-то там на задворках здравого смысла и крошечных остатках совести Тэхён, а тащиться на утро (почти обед, надо признаться) до ближайшего магазина, потому что жрать нечего, и полки в холодильнике уже покрылись слоем пыли, почему-то приходится ему. Настолько неправедно, незаслуженно им, что он, вложив в свои действия максимум недовольства, пинает жестяную банку у подъезда. Та звонко гремит по асфальту и отлетает далеко в кусты – и вот только после того, как тонкий металлический звук стихает, Хосок, смягчившись, выдыхает. Когда из подъезда выходит малознакомая соседка со своей мелкой собакой, он встаёт чуть поодаль от входной двери, чтобы не мешаться на проходе, и хлопает себя по карманам: видит бог, он никуда отсюда не сдвинется, если не перекурит. И спасибо в ту же эфемерную инстанцию, потому что пачка сигарет оказывается именно в этой куртке. Длинными жилистыми пальцами Хосок отработанными до автоматизма движениями вытаскивает сигарету, зажимает фильтр губами и щёлкает зажигалкой, сразу же делая затяжку. Вдыхает глубоко, густо, по-другому уже не умея и не видя смысла: он курит лет с четырнадцати, с переменным успехом, то бросая это дело, то вновь сдымливая по пачке в день. Пытался бросить совсем – честно пытался, но помнится, хватило его недели на две-три от силы, а после руки сами потянулись к новому блоку. Хосок блаженно прикрывает глаза, подставляя лицо под яркие, но уже совсем не греющие лучи, выпускает дым и почему-то вспоминает совсем тихое, хриплое и будто приснившееся в зыбке лёгкого забытья: «Мы никогда не будем счастливее, чем сейчас». Хосоку кажется, что Тэхён, продрав глаза, даже и не вспомнит, что говорил что-то подобное, а вот он запомнил, и эти мысли, как стихотворные строчки ложатся под погоду и настроение читателя, так и они как нельзя кстати пришлись под зажжённую сигарету. Насколько далеко простирается это абстрактное «сейчас»? Если «сейчас» – это тот миг, когда он может, подставив лицо под бледно-золотое солнце, спокойно подымить, то он, пожалуй, согласен. Но если вот это странное и непонятное обозначение временного промежутка включает в себя хотя бы вчера или завтра, и счастливее стать уже никак нельзя, то, извините конечно, но он бы больше предпочёл пулю в висок. Потому что если вот это называют тем самым «счастьем»... То Хосок либо ничего не понимает в этой жизни, либо делает вид, как последний дурачок, что не понимает, и попросту слишком много хочет. Да и где вообще написано, что в этой жизни нужно быть счастливым... Хосок тушит окурок о подъездную дверь и, прицелившись, выщёлкивает его указательным пальцем. С нескольких метров попасть в маленькую урну – тоже можно считать за какую-никакую, а всё-таки радость. Хосок попадает. // Чимину кажется, будто сегодня весь мир задался целью ткнуть в него острой иголкой – вот вроде и не больно совсем, скорее неприятно всего лишь, и место укола даже сразу так просто не найдёшь, но всё равно жутко бесит и раздражает, особенно если все кому не лень, как один, целятся в одну и ту же дырку. Крохотную, маленькую, незаметную, а всё равно, гады, попадают с предельной точностью. Вот Чимин всей душой и бесится. Правда, словно сговорились ведь: сначала ему не удалось нормально поспать, потому что нанятые садовники выравнивали и вылизывали до идеального состояния газон прямиком под окнами его спальни, и даже мать среагировала на его недовольную жалобу лишь тем, что сказала: «Ну сладкий, а когда ещё им заниматься?» и снова вернулась к наблюдению за своими драгоценными кустиками и цветочкам. Чимин бы сказал, когда. Так сказал бы, что эти хреновы цветы завяли бы от его слов. Но она уже не слушала его, а потому Чимин, поднимаясь обратно наверх, только гневно хлопнул дверью своей комнаты. Косяк задрожал, но успокоения не принёс. Потом внезапно выяснилось, что у его водителя выходной – «спасибо, что предупредили заранее, блять» – а у него, Чимина, на сегодня были планы. Не то чтобы вселенской важности, вовсе нет, прошвырнуться в пару магазинов и всё такое, но даже если мир не переворачивается с ног на голову, когда не удается осуществить задуманное, пусть мелкое и незначительное, – неприятно до жути. Вот Чимин и решил отомстить всему миру, а-ля смотрите, я всё сам могу: собрался, даже завтракать не стал (а мать была так увлечена садом, что и не заметила этого маленького местного бунта) и выполз в центр города своим ходом. В итоге, конечно же, отомстил только себе. Потому что он очень быстро устал, успел уже несколько раз заплутать в незнакомых улицах, жрать хотелось просто охренеть как, так ещё и этот парень, что шёл за ним всю дорогу от продуктового магазина... Чимин не сказать, что из пугливых или мнительных людей, да и время – середина дня, светло, прохожих полно, но вот когда за тобой так целенаправленно идут, тут хочешь-не хочешь, а потроха напряжёшь. В обычный день он бы и внимания не обратил, но сегодня он был раздражён до максимума, а все чувства обострены до предела. Засунув руки в карманы, Чимин терпит и медленно докипает ещё сотню метров, а после резко оборачивается: – Слышь, тебе что от меня надо? Хосок так и встаёт посреди дороги. Он проснулся буквально полчаса назад, ещё ничего сделать толком не успел (вот даже в магазин сгонял, еду несёт, чем не плюсик в карму?), а какой-то незнакомый рыжий пацан откровенно наезжает на него за просто так. – Не понял, – выпучив глаза, хрипит он. – Ты это мне? – и оглядывается по сторонам на всякий случай. – Тебе-тебе, – гневно бормочет тот и набычивается ещё сильнее: – Какого хрена тащишься за мной, а? Хосок прокашливается, нормальное такое утречко, ничего не скажешь, и указывает рукой с болтающимся пакетом на запястье в сторону жилой многоэтажки: – Я, вообще-то, тут живу. Чимину никогда в жизни ещё не было так неловко. Он тупо хлопает глазами, заметно тушуется, но показывать вида решительно не собирается. Задрав подбородок, Чимин разворачивается в свою сторону и как бы невзначай комментирует: – А, ясно, – и идёт дальше. Хосок стоит, не двигаясь, ещё с пару мгновений, смотрит ему вслед, а потом внезапно окликает: – Эй, рыжий, помни: твой самый счастливый день – сегодня! Ну пиздец, думает Чимин, носом зарываясь в ворот куртки, если вот это – счастье, то проще тогда под газонокосилку броситься.