Destiny

«We're the heart for the heartless, the thoughts for the thoughtless, the lies for the honest, we're the gods of the godless (Let it all burn, I will burn first)».

Если бы Тэхён мог остановить время, он бы сделал это, не задумываясь. И пусть хоть весь мир расколется на части, зайдётся глубокими трещинами и закровоточит собственным бессилием и отчаянием, Тэхёну будет абсолютно всё равно на гибнущие континенты, исчезающие в толще земли, которые уже никогда нельзя будет спасти, покуда в его руках пышущее теплом и огнём тело, пока под жадным прикосновением он чувствует этот пламенный жар, пока он... Но Тэхён не мог. Не важно, насколько сильно он желает этого, он не сможет задержаться в этом мгновении дольше, чем им двоим было отмерено с самого начала. Тэхён целует, умоляет вселенную подождать ещё совсем немного, снова прижимается, целует и вновь просит... «Пожалуйста, неужели это так невозможно? Всего лишь остановить эту секунду навсегда...» Неужели... этого много? Поток непрекращающихся касаний раскалённых губ обрушивается на него, словно лавина, и Тэхён больше не думает ни о чём. Он не в силах подчинить себе время, но он сам может раствориться в нём. На миг или навсегда. Чонгук одним движением переворачивается, и сам оказывается сверху. Его сильные руки ложатся под спину Тэхёна – Тэхён даже может разглядеть проступающие от напряжения вены: синеющее переплетение тонких нитей-ветвей, завораживающее настолько, что хотелось прикоснуться к каждой, провести пальцем, очертить яркие контуры, обвести пересохшими губами, в конце концов... Потому что в них та сила, перед которой Тэхён готов беспрекословно пасть ниц и целовать ей руки. Но Чонгук сам целует его. Наклонившись, он прижимается хрипло дышащей грудью – его кожа липкая из-за пота и невероятно горячая – и накрывает губами шею. У Тэхёна лёгкие заливает кипящей лавой, и не получается сделать ни единого вдоха. Тут не может быть других вариантов. Только здесь, сейчас и навсегда. Тэхён прикусывает губу до крови, когда Чонгук начинает двигаться в нём быстрее; окончательно утратив над собой всякий контроль, короткими ногтями он впивается в его плечи, оставляя на них алеющие царапины и ссадины-полумесяцы. Крепко обхватив руками и притянув к себе, он лицом теряется где-то в изгибе шеи, прижимается губами и влажно обводит языком. Чужое сердце гулкими ударами ударяет ему в грудь. (будто его собственное) Он больше не уверен, что сможет выдержать ещё раз, если вдруг погаснет свет и иссякнет всё тепло. Чонгук – самое настоящее пламя. И Тэхён готов гореть заживо в этом огне. // Лежать в чём мать родила на огромной кровати в ворохе воздушного, как сладкая вата, одеяла и окружении мягких подушек – какое-то совершенно особое, ни с чем не сравнимое удовольствие, близко граничащее с истинным наслаждением. Тэхён уже не спал, но даже не шевельнулся, только глазами сонными похлопал, когда после звонка будильника Чонгук пошёл в ванную – соблазн присоединиться был, конечно, велик, но, во-первых: «Если ты пойдёшь со мной в душ, то я точно опоздаю», а во-вторых – кровать была слишком шикарная, чтобы оставить её по доброй воле. – Ты променял меня на постель, – с полотенцем в руках комментирует Чонгук. – На мою же, кстати, – и так многозначительно вздёргивает бровями, словно это не он только что дал красный свет утреннему сексу в душе. – Извини, – без капли сожаления в голосе пожимает плечами Тэхён. – Такова жизнь, – и лениво размазывается щекой по чонгуковой подушке. Сам Чонгук только вздыхает и скрывается за дверью ванной: против примитивнейшего человеческого желания как можно удобнее устроить свою задницу и желательно при этом не утруждать себя лишними усилиями не попрёшь никак, только если предложить взамен соблазн позанятнее, повкуснее, ещё желаннее, чем комфорт, получаемый от пригретого местечка под пузом. Взглядом, затянутым поволокой почти бессонной ночи, Тэхён провожает его обнажённые ягодицы, а когда те исчезают из поля зрения, и в душе начинает шуметь вода, ненадолго закрывает глаза. Когда он их открывает, Чонгук, уже закончив с утренними процедурами, туда-сюда ходит по комнате, раздавая вокруг себя облако мятной свежести. Берёт нужное с полок, на ходу брызгает на ключицы парфюмом (с пару секунд смотрит на несколько стоящих в ряд флаконов, выбирая нужный под сегодняшнее настроение), раздвигает дверцы шкафа… Тэхён подумывает о том, что ему самому неплохо бы принять душ или хотя бы умыться, но пропустить такое… Нет-нет. Он лучше полежит с нечищеными зубами, чем лишит себя возможности воочию увидеть то, как Чонгук скрупулёзно, подушечками пальцев водя по ткани, выбирает рубашку, так же тщательно, но быстро и чётко подбирает к ней брюки, запонки на манжеты… Так бы и смотрел вечность, словно какая-то девочка-фанатка, на то, как её идол собирается выйти в свет – ни одного лишнего движения, он серьёзен, сосредоточен и не упускает из виду ни одной мелочи. Рядом с Чонгуком, на самом деле, сложно чувствовать себя эталоном мужественности, особенно когда он ходит такой весь из себя собранный, а ты лежишь растрёпанный и с голой жопой, едва прикрытой углом одеяла – наверное оттого и мысли подобные роятся в голове Тэхёна. Вскоре Тэхёну наскучивает – нет, не наблюдать, упаси боже, – а лежать в тишине. – Где твои родители? – спрашивает он, не определившись для себя до конца: ему правда любопытно или просто для того, чтобы завязать непринуждённый разговор. Непринуждённый в том смысле, что своим подтекстом он опять не сольётся к тому, что они вдвоём снова окажутся на кровати. – У отца какие-то дела в Гонконге, – поясняет Чонгук, надевая на запястье часы. – Так что они вместе с матерью уехали на пару дней. Раньше завтра точно не вернутся. Тэхён бормочет что-то в ответ, мол, понятно, а Чонгук застёгивает кожаный ремешок и поворачивается к нему: – Если хочешь, можешь остаться и подождать меня здесь. Тэхён даже щёку от подушки отлепляет: – У тебя дома? – А почему нет? – не разделяет его искреннего изумления Чонгук, снимая с вешалки пиджак. – Родители сегодня не приедут. Я с работы вернусь вечером. – Не знаю… – почти неслышно говорит Тэхён. Это казалось ему таким странным – напоминает то чувство, когда никогда не думал, что сможешь забраться на высоту, а теперь стоишь там, на вершине, и совсем не понимаешь, что тебе с этим делать. И слезать не хочется, и смотреть на далёкий мир под ногами откровенно пугает. Он смаргивает эти мысли и спрашивает (разговор переводит, проще говоря, но признаваться себе в этом категорически отказывается): – Что у тебя за работа? Чонгук хмыкает, поправляя перед зеркалом ворот рубашки: – Какой ты разговорчивый сегодня. – Могу вообще помолчать, – приглушённо ворчит Тэхён. – Можешь поехать со мной и сам всё увидеть, – прерывает его недовольное гудение Чонгук. Он уже прикинул в уме, вспоминая список дел на сегодня, что ничего особенно важного там не запланировано, и день, что, в общем-то, редкость в последнее время, не обещает быть чересчур насыщенным. – Серьёзно? – принимая сидячее положение, Тэхён смеряет его недоверчивым взглядом. – Вот так просто? Чонгук подходит к кровати и наклоняется к лицу парня, обдавая его ароматом свежести, смешанным с нотками парфюма: – Тут только ты любитель всё усложнять, – шепчет в губы он и смеётся, отстраняясь, когда получает гневный тычок в живот. Тэхён раздумывает с пару мгновений, а потом поднимается и уносится в ванную умывать свою мятую рожу, на ходу прося дать ему пятнадцать минут на сборы. Чонгук кивает, а когда тот скрывается за не захлопнутой до конца дверью, приходит к тому, что он готов дать ему куда больше, чем просто немного времени. В действительности – даже больше, чем всё. // Тэхён совсем не дурак, чтобы не понять очевидного: с таким огромным семейным домом, личной машиной премиум-класса, окружённый дорогими аксессуарами (Тэхёну немного страшно представить, сколько могут стоить поблескивающие на запястье часы Чонгука. Он не привык считать чужие деньги, но как вообще можно так спокойно носить на руке целое состояние? А если поцарапаются или ещё что похуже?..), одетый в идеально выглаженный костюм и в целом выглядящий, как наследный принц маленького королевства, Чонгук будет иметь работу из разряда «так себе». Просто вот что касается Тэхёна, то шариться по всяким мерзким, гнильным подвалам, тёмным переулкам, заброшенным стройкам вместе с крайне сомнительными личностями, у которых, видимо, не всё так славно в этой жизни, с парой пистолетов под толстовкой на случай чего и ещё одной пачкой оружия в чемодане – это очень «так себе», если честно. От слова просто охренеть как. И он не то чтобы недоволен, и не то чтобы совсем дурак… Но. Вот это самое «но» упирается Тэхёну открытым от удивления ртом. Чонгук оставляет машину на парковке перед самым входом в высокое здание – из-за панорамных окон оно выглядело, как сделанное целиком из стекла, – и проводит Тэхёна за собой через турникеты у входа. Он здоровается с охраной – те вежливо приветствуют его в ответ и желают хорошего дня, они говорят то же самое плетущемуся позади Тэхёну с распахнутой настежь варежкой и бегающими глазами (внутри всё тоже выглядело, будто жидким зеркалом залили), и Тэхёну от этого становится совсем неловко: они же очевидно старше него, да и он совсем не привык к такому отношению к своей персоне. Тэхён залипает по сторонам, и Чонгук мягко просит его не отставать. – Не подумай ничего, – говорит Чонгук, когда двери лифта закрываются, и они остаются вдвоём. – Это компания отца. Я всего лишь заместитель и работаю на него так же, как и все остальные. Разве что когда его нет в городе, то приходится временно брать управление в свои руки. – Действительно, – тихо хмыкает Тэхён. – Всего лишь. Чонгук или не слышит из-за отрывистого звона, оповещающего, что лифт прибыл на нужный этаж, или не придаёт этому значения. Идя по длинному коридору, Тэхён чувствует себя не в своей тарелке настолько, что всерьёз подумывает дать дёру. Он чувствует себя заметно спокойнее только тогда, когда закрывшиеся двери кабинета Чонгука отрезают от них весь остальной муравейник. Сидя за своим столом, Чонгук перебирал стопки бумаг, рылся в толстых папках, периодически что-то помечая себе, щёлкал клавиатурой и внимательно смотрел на экран компьютера, Тэхён же примостился на не очень удобном для комфортной позы безделья и ничегонеделания кожаном диване (твёрдый, холодный, но, безусловно, подходящий под общий стиль кабинета: а это, наверное, самое важное, потому что похоже, что здесь кроме него бездельников-то и не водится) и старательно не мешал. Очень старательно, но, правда, и очень недолго. Он весь извозился, сидя на одном месте столько времени, посадил заряд на телефоне практически в ноль, побродил по кабинету, разглядывая всё, что только можно, чтобы занять себя хоть чем-то, а потом решил, что с него хватит. – Я немного занят, если ты не заметил, – напомнил Чонгук, когда чужие руки сзади легли на его плечи. Сказать-то сказал, а у самого уголки губ невольно вверх потянулись. Тэхён ладонями пригладил мягкую ткань пиджака, наклонился, опуская руки всё ниже, и почти шёпотом произнёс: – Ты сам виноват. Сидишь весь из себя такой идеальный, соблазняешь меня. Его пальцы уже вовсю тянутся к мелким пуговицам на рубашке Чонгука. Чонгук откладывает бумаги и откидывается на спинку кресла – Тэхён расценивает это как: «Чёрт, у меня нет ни сил, ни желания сопротивляться, делай со мной что хочешь», и садится перед ним на край стола. Чонгук снимает с себя пиджак, откидывает его в сторону и, обхватив парня за бёдра, придвигается ближе. Тэхён подаётся вперёд, почти касаясь своими губами чужих, и сквозь нарастающую пелену возбуждения во взгляде улыбается; улыбается лукаво, совсем по-демонически, победно. Чонгук целует его в эту улыбку, целиком и полностью признавая своё поражение. Да он и не сопротивлялся. (как тут вообще можно устоять) Тэхён вдруг разрывает поцелуй, смотрит плутовато – у него демоны в глазах скачут, право слово – и говорит: – Знаешь, о чём я подумал? – И о чём же? – проведя языком по впадинке между ключицами спрашивает Чонгук. – Что хочу тебя на этом столе, – произносит Тэхён, и искры в его потемневших зрачках вспыхивают с новой силой. – Я знал, что не пожалею, когда позвал тебя с собой, – усмехается Чонгук и руками тянется к ширинке.

__

У Хосока простые, чёткие указания – отследить объект, немного понаблюдать за ним, запечатлеть и сделать это всё так, чтобы никто ничего не заметил. Стоять, как распоследний идиот, посреди банкетного зала с самым что ни на есть идиотским видом человека, не по доброй воле облачённого в узкие штаны, облипающие ноги – Хосоку кажется, что если согнуть колено чуточку сильнее, то они хрустнут и разойдутся по швам, рубашку с завёрнутыми по локоть рукавами с эмблемой ресторана на нагрудном кармане и подносом на приподнятой руке с парой бокалов искрящегося шампанского – таких распоряжений что-то не припоминалось. Хосок очень сомневался, что прикинуться официантом на светском рауте – это единственно возможный способ подобраться к нужному объекту, но спорить, по разумению, не стал. Сказали сделать – значит нужно пойти и сделать, не задавая лишних вопросов. Да и это всяко лучше, чем околачиваться по ночам в очередной подворотне… Хосок немного побродил по залу, чтобы не вызывать ненужных подозрений, предлагал гостям шампанское и даже успел отхватить номерок дамы с ярко накрашенными губами и огромной силиконовой грудью, выпирающей из широкого выреза платья, бумажку с которым она ловко всунула ему в задний карман брюк. Напустив на лицо тень улыбки – с такой улыбкой добродушный обслуживающий персонал незаметно плюёт особо отличившимся гостям в еду, он сделал вид, что не почувствовал, как чужая рука провела по его ягодице, и, поставив на стол бокал шампанского, поспешил удалиться. Чтобы избежать ситуаций, в которых кто-нибудь может ненароком облапать его задницу, Хосок пересёк зал ресторана и встал поодаль ото всех у самой стенки. Отсюда все присутствующие были как на ладони, и Хосок стал вглядываться в лица гостей. Женщины, увешанные дорогими украшениями, одетые в платья и блузы с глубокими декольте, они жеманно прикрывали рот ладонью, когда смеялись, пили шампанское из тонких высоких бокалов и смеялись ещё больше – зрелище отвратительное, если честно, и Хосок был рад до глубины души, что его сегодняшний объект не бесящаяся с жиру жена какого-нибудь богатенького нефтяного магната. Единственный плюс таких дам – они никогда не скупятся на чаевые хорошеньким мальчикам-официантам. А Хосок, видимо, был вполне себе хорошеньким, раз умудрился заработать за пару часов скитания по залу с подносом в руках на месячную оплату квартиры. Через какое-то время бесполезного блуждания внимательным взглядом по лицам гостей, Хосок наконец-то замечает нужное. Оглядевшись по сторонам, убеждаясь, что никого поблизости нет, он достаёт из кармана маленькую камеру. В объективе видно высокого статного мужчину, известного, как совладельца автомобильной компании, но Хосок уверен, что здесь не всё так чисто, как выглядит на первый взгляд, иначе ему бы не поручили наблюдать за ним, напялив эти идиотские штаны в облипку (ну что за позор для его мужской гордости?). Некоторое время Хосок следит за ним, не отрывая взгляда ни на мгновение, делает несколько снимков, внимательно вглядывается в движение губ, когда мужчина заводит с кем-то беседу, но ничего даже хоть капельку подозрительного не происходит, и очень скоро ему это откровенно наскучивает. Хосок вздыхает, расстроенный тем, что не удалось выведать ничего важного или хоть немного имеющего значения для задания, и прячет камеру. Он уже хочет пересечь зал, чтобы покинуть ресторан (о боже, снять наконец эту дурацкую форму), как в него кто-то влетает. Больно так, словно со всего размаха лбом между лопаток припечатывается. За спиной слышится стонущее гудение, сцеженное с губ шипение и, прежде чем Хосок успевает обернуться: – Чего встал посреди… О, это ты? В недавних воспоминаниях Хосока сначала всплывает голос, а потом и лицо врезавшегося в него парня. Того же самого, которого он встретил на улице неделю назад. – Привет, рыжий. Чимин хмыкает и поправляет пиджак: Хосок почему-то засматривается на это незначительное движение, на то, как аккуратные пальцы невесомо проскальзывают по ткани, разглаживая её, как… – Следишь за мной, что ли? – прищурившись, спрашивает парень. – Тогда плёлся за мной, сейчас вот толчёшься здесь. Подозрительно, знаешь ли. И у меня, кстати, имя есть, – недовольно добавляет он, утягивая с подноса Хосока бокал шампанского. – А восемнадцать-то тебе есть? – язвит в ответ Хосок. – А то ещё предъявят, что спаиваю малолетних – хрен потом отвяжешься. Новый знакомый смотрит на него таким испепеляющим взглядом, вот прямо «заткнись или умри», что прежде, чем он скажет что-нибудь подобное вслух, Хосок спешит примирительно улыбнуться: – Я Хосок, и нет, я не слежу за тобой. Рыжий медлит, словно решая, стоит ли вообще продолжать эту сомнительную беседу, но после недолгих раздумий всё же бурчит: – Чимин, – представляется он. – И я тебе не верю. Хосок ухмыляется: – Думаешь, стоишь того, чтобы не сводить с тебя глаз? Чимин молчаливо делает глоток шампанского, облизывает искристые пузырьки с губ и, подавшись вперёд, будто случайно, будто кто-то проходивший мимо задел его, говорит полушёпотом: – Думаю, что стою куда больше, – и вновь отстраняется, поднося ко рту бокал с таким видом, словно это не он сейчас томным дыханием обжёг чужую шею. И Хосоку отчего-то кажется, что он ещё не раз сможет убедиться в этом. Он разглядывает его огненные прядки, щепетильно уложенные одна к другой, аккуратные – как и весь Чимин – губы, что раз за разом ненароком касаются тонкого стекла бокала, как на них остаются капельки шампанского, которые так и хочется облизать… Хосок внезапно ловит себя на мысли, что пялится уже в открытую. Он отворачивается, бросая взгляд в толпу и спрашивает: – По какому поводу это унылое сборище? – На «сборища» ты со своими дружками-официантиками ходишь, а это празднование дня рождения одного из друзей моего отца, – надменно говорит Чимин. Хосок фыркает, пропуская неприкрытое оскорбление мимо ушей – он не имеет никого отношения к официантам, но прозвучало уж как-то совсем высокомерно. Хотя и не очень-то удивительно, если учесть тот факт, что один из этих богатеньких кошельков в костюме от Армани и платиновыми запонками является Чимину прямым родственником. – Но ты прав, – внезапно говорит Чимин. – Вечер и правда скучный. И, лукаво прищурившись, добавляет: – Не хочешь повеселиться?