Destiny

«Ever felt away with me just once that all I need entwined in finding you one day».

Чимин не очень понимает, что он делает, а Хосок – зачем поддаётся и почему совсем не сопротивляется, и осознание своих собственных поступков не приходит даже с хлопком закрывшейся двери. Они влетают в комнату для персонала, заваленную небрежно разбросанными вещами, коробками и прочим хламом; крепко прижав к себе, Хосок резко впечатывает Чимина в дверь – с губ того срывается приглушённый хрип, смешивается с непрекращающимся поцелуем и выливается в несдержанный укус. Хосок осознаёт, что немного переборщил. Он просит прощения, покрывая короткими мазками скулу парня, спускается к подбородку и шее. Горячим дыханием Чимин опаляет ему висок и закрывает глаза, затылком касаясь двери – извинения, похоже, приняты. Кожа Чимина бархатная, нежная и плавится под требовательными прикосновениями; Хосоку кажется, что если он надавит ещё чуточку сильнее, то она разойдётся под его пальцами, как лист бумаги, и его разрывает это странное ощущение на части, потому что Чимин совсем не выглядит хрустальной куклой, оказавшейся в неумелых руках. Когда Хосок стискивает его в объятиях, прижимает к себе, он чувствует крепкие мышцы, подтянутое тело, что прячется под брендовой рубашкой, силу ладоней, что притягивают к себе всё ближе. Но Чимин с волосами цвета вспыхнувшего в темноте звёздной ночи огня сам, как язык пламени – обжигающий, острый, способный выжечь всё вокруг дотла, но невероятно податливый, мягкий и ластящийся к чужим прикосновениям. Он руками обхватывает шею и льнётся совсем доверчиво, и Хосоку кажется, что он уже не выберется из этого пожара. Хосок разрывает поцелуй и мельком оглядывается по сторонам. – Чёрт, – сдавленно шипит он, и когда Чимин спрашивает, в чём дело, поясняет: – Здесь нет даже дивана. Чимин выглядывает из-за его плеча: крохотная комнатка всего пару метров в квадрате и правда не блистала наличием мебели, всего лишь чьи-то вещи, сброшенные в угол, несколько коробок с эмблемами ресторана там же и пыльная лампочка под потолком. – Ну и что? Обойдёмся и так, – пожав плечами, говорит он, снова прижимаясь к Хосоку. Тот картинно вскидывает брови: – Неужели золотые мальчики занимаются сексом на полу? – Золотые мальчики не занимаются сексом с официантами, но, как видишь, всё меняется, – парирует Чимин. И даже сквозящая едва ли не в каждом слове заносчивость заставляет Хосока хотеть его ещё сильнее. Это просто какое-то помешательство. Чимин отлипает от двери и толкает Хосока к центру комнаты, он ладонями нажимает на его грудь и неприкрыто ухмыляется. Хосоку не нужно долго объяснять, что к чему. – Значит, лежать на грязном полу придётся всё-таки мне? Чимин коротко кивает, мол, а как ты хотел, и садится сверху на бёдра Хосока, когда тот опускается вниз. Хосоку и так было тесно в этих чёртовых штанах, а сейчас так вообще казалось, что они вот-вот разойдутся по швам от накатывающего волнами возбуждения. – Мне ещё возвращать эту форму, – отзывается он, когда руки Чимина касаются пуговиц на его рубашке. – Я буду осторожен, – обещает тот и расстёгивает первую. Пальцы у Чимина маленькие, аккуратные, и в них будто сосредоточена вся человеческая нежность и ласка, они бережно огибают воротник и медленно скользят вниз, касаясь одной пуговицы за другой. Хосоку кажется, что Чимин на светском рауте, величественно попивающий золотистое шампанское из хрустального фужера, будто всегда окружённый невидимым светом софитов, в костюме от Ив Сен Лорана и нескрываемой надменностью во взгляде, и Чимин, который был сейчас перед ним – два совершенно разных человека. Тот Чимин, что сидел сейчас на его бёдрах, напоминал ему маленького принца из детской сказки, воплощение безупречности; той самой, не перед которой чувствуешь себя самым ничтожным на земле, а которую хочется заключить в крепкие объятия, целовать в кончик носа и никогда не выпускать из кольца рук. С губ Хосока срывается несдержанный выдох, и он забывает, о чём думал секунду назад, когда прохладные подушечки касаются его уже обнажённой груди. Хосок выглядит стройным, но под снятой рубашкой Чимин обнаруживает натренированное, подтянутое тело, немного тонкие, но рельефные руки и острые, как лезвия бритвы, ключицы – Чимину нравится, и он, право слово, даже провёл бы целую вечность, просто вот так наблюдая за ним. Хосок ловит на себе затуманенный взгляд; он поднимает руку и дотрагивается ладонью до щеки парня. Такой волшебный и прекрасный маленький принц ЧимЧим… Но когда Хосок смотрит на него, в глазах Чимина вспыхивает огонь. Обжигающее пламя. Настоящий пожар. Чимин скидывает свой пиджак прямо на пол – наверняка после он будет грязный, облепленный пылью и более непригодный для блистания на торжественных приёмах, но ведь любящий папочка обязательно купит ему новый? – снимает рубашку, отправляя её туда же, и уже тянется руками к молнии на брюках Хосока, как тот останавливает его, хватая за запястье. Чимин непонимающе смотрит. Хосок улыбается уголками губ, видя искреннее замешательство на его лице. Он приподнимается на локтях и выдыхает в губы парня: – Позволь мне. И Чимин, не раздумывая ни мгновения, позволяет. Всё. Хосок влажно целует его – на какое-то время они оба замирают и растворяются в этом ощущении горячих чувственных губ на своих – и, подхватив рукой под поясницу, меняется с ним местами, оказываясь сверху. Чимин ничего не говорит, только просяще смотрит размытым взглядом из-под пучков пушистых ресниц: он уже почти дошёл до точки и умоляет Хосока сделать с этим хоть что-нибудь, иначе его разорвёт на части. А Хосок просто очень понимающий, и ему не нужно дважды повторять. Он расстёгивает ширинку и резким движением стаскивает вниз брюки Чимина – бесподобный Ив Сен Лоран вряд ли, если бы увидел, простил бы ему подобную грубость, но Хосоку немного – совсем – всё равно. Потому что перед ним почти полностью обнажённый Чимин, невольно подающийся бёдрами навстречу чужим рукам. И потому что так вышло, что для Хосока Чимин выглядит в тысячу раз бесподобнее, чем все именитые дизайнеры мира. Одежда разбросана повсюду; абсолютно голые они с остервенением целуются на грязном, давно никем немытом полу подсобки для персонала ресторана – того самого, где сейчас половина сеульского бомонда отмечает какое-то торжество, но праздник лицемерия и маскарад всеобщего притворства остаётся за закрытой дверью, и мир сужается до нескольких квадратных метров крохотной комнатки, залитой рассеянным светом пыльной лампочки. У Чимина на долгую секунду перехватывает дыхание, и кружится голова, когда Хосок поднимает его с пола и, ладонью нажав на поясницу, просит встать на колени. Чимин упирается перед собой на руки и прогибается в спине, когда чувствует, что Хосок прижимается сзади. – Давай уже, – несдержанно хрипит он. Потому что уже нет никаких сил терпеть. Хосок издаёт смешок, приставляя головку члена к анусу: – Золотые мальчики не любят ждать? – и издевательски водит ею между раздвинутых ягодиц. – Сука, – шипит Чимин, обернувшись через плечо. – Трахни меня уже, официантик. – Не думал, что хорошие детки знают такие грязные слова, – едко отмечает Хосок и прижимается сильнее. Чимин чувствует, как пульсирует его собственное возбуждение, и что сам он уже давно перешёл за грань. – Эй, рыжий, у тебя потрясная задница, – наклонившись вперёд, говорит ему на ухо Хосок, до красных отметин сжимая в ладонях упругие половинки. Чимин вскрикивает, когда тот без предупреждения входит, и тут же прикусывает губу, чтобы не закричать вновь – ему не очень хочется, чтобы кто-то из присутствующих на торжестве услышал их. Хосоку отчего-то совсем не удаётся быть дозированным и размеренным в своих чувствах и действиях, этот парень безвозвратно сносит все его рамки и заслонки одним своим присутствием, одним своим голосом, своим горячим, обжигающим дыханием, и он снова чувствует, что переборщил. Осознание приходит не сразу, и единственное, что ему остаётся – извиняющийся поцелуй в подрагивающее плечо. Хосок немного сбавляет темп, стараясь причинять как можно меньше дискомфорта; Чимин откидывает голову назад, затылком прижимаясь к его груди и тихо стонет, закрыв глаза. Он снова прощает ему всё. Хосок накрывает губами пульсирующую венку на шее парня и ловит себя на мысли, что ему хочется отделиться от всего остального мира, чтобы можно было слушать этот мягкий, бархатный голос, облачённый в пелену возбуждения и громкие сладострастные стоны. Потому что голос у Чимина и правда очень красивый. // Сидя на полу, Чимин неспешно отряхивает пиджак от налипших на него клочков пыли – удивительно, но осквернённое бесчестием производственной подсобки произведение французского искусства стойко пережило испытание грязью и неподобающим отношением к самому себе, но Чимин всё же вряд ли наденет его снова; даже жаль немного – ему нравился этот костюм. – С тобой и правда весело, – говорит он, глядя на то, как Хосок безуспешно пытается втиснуться в свои брюки. Себе под нос Хосок цедит сквозь зубы: «Да что за блядство», и только после этого ему удаётся впихаться в бесячие штаны. Ни за что он больше не наденет эту идиотскую форму, вот пусть что хотят с ним, то и делают – лишь бы не заставляли напяливать это извращение снова. Застегнув ширинку, он подходит к сидящему на полу парню и наклоняется, невесомо целуя Чимина в щёку: – С тобой тоже, потрясная задница. Но мне уже пора. Выскочив за дверь, он достаёт из кармана телефон и чертыхается, когда видит с десяток пропущенных звонков и не обещающее ничего хорошего сообщение: «Я заебался тебя ждать. Чем ты там занимаешься?» // Намджун повторяет то же самое, когда, выйдя из ресторана, Хосок садится к нему в машину, припаркованную недалеко от входа. – Извини, – бормочет он, роясь по карманам: хренова камера, неужели он её обронил где-то? Но возможный праведный намджунов гнев, вызванный временной недалёкостью хосокова умишка, обходит его стороной, потому что камеру он всё же находит. – Он был там? – имея ввиду объект, спрашивает Намджун. Скорее не потому, что он ожидает услышать что-то кроме «да» (иначе чего Хосок тогда торчал там весь вечер?), а больше для поддержания разговора. Намджун не очень любит вести беседы ни о чём, но сегодня вот что-то настроение располагающее. Он даже почти не злится, что пришлось ждать так долго. Хосок кивает, мол, ну разумеется, и лезет на заднее сидение; будто камень с плеч падает, когда он находит там свою – нормальную – одежду. – Ну и? – бросает мимолётного взгляд в зеркало заднего вида Намджун. – Поделишься чем или так и будешь молчать? – Дай штаны надеть, – недовольно отзывается тот. А потом, видимо, напяливает: – Да было бы чем делиться, – досадует он. Информации хоть и не удалось получить в достаточном объёме, но Хосок, как и положено, отчитывается обо всём, что видел, не упуская даже подробности того, с кем именно на вечере разговаривал объект, и протягивает камеру с фотографиями. – Это всё? – забрав её, уточняет Намджун и поворачивает ключ в замке зажигания, когда Хосок, одевшись, перелезает обратно вперёд. В мыслях Хосока почему-то всплывает едва различимый привкус шампанского на губах, которые он сминал в поцелуе, как огненно-рыжие волосы скользили сквозь его пальцы, когда он зарывался в них ладонью, как приглушённые шёлковые стоны ласкали его слух, а раскалённое дыхание обжигало кожу… Он чувствует на себе выжидательный взгляд. Отвернувшись к окну, Хосок мотает головой, словно стараясь выкинуть оттуда такие ненужные сейчас картинки, и говорит: – Всё. – Тогда поехали, – коротко отвечает Намджун, и машина трогается с места.