Destiny

«Зависимость контролирует тебя».

В комнате густой полумрак: в ней нет окон, и только лампа под потолком растекается рассеянным противно-жёлтым светом – Намджуну претят яркие цвета. Он откидывается на спинку кресла и устало пальцами касается губ, на секунду прикрывая глаза, – становится неприятно, кажется, что под веками будто песком набито или царапающим мелким стеклом. Наверное, ему просто нужно немного поспать. Ещё Намджуну претят до невозможности громкий шум и клубы сигаретного дыма, что без окон мёртвым грузом застревают в четырёх стенах (Намджуну приходится приподняться, чтобы выдвинуть ящик стола и найти там пульт от кондиционера) – и всё это сосредотачивается в разъярённом Хосоке, который всё никак не может перестать дымить, а на лаконичную просьбу ткнуть сигаретой в пепельницу бросил на Намджуна такой взгляд, что: «А нахер бы тебе не пойти?». Намджун, если честно, всегда считал, что Хосок слишком взбалмошный и эмоциональный для того, в чём варится. Он может и не обделён умом и сообразительностью, хотя, надо признать, порой ведёт себя, как последний идиот, и переговоры умеет вести, и хорошо управляется с оружием, но даже самый идеальный стрелок становится бесполезным, если у него однажды дрогнет рука. А Намджун уверен в том, что Хосок всегда смотрит, на кого направляет пистолет. Он в сотый раз убеждается в том, что Хосок слишком для него и этих стен, в которых Намджун зачастую ищет уединения от повседневной суеты, но, увы, так и не находит, когда тот рьяно сминает окурок в любезно выданной пепельнице и шипит, переспрашивая, будто надеясь, что всё это просто идиотская шутка: – Ты серьёзно? – но и он, и Тэхён, стоящий позади и молчащий всё то время, что они находятся здесь, прекрасно знают, что чувство юмора у Намджуна отсутствовало ещё в заводских настройках. – Приказ босса, – спокойно отвечает тот. Хосок натурально звереет и ударяет ладонями в стол: – Мы не подписывались толкать наркоту! Намджун вздыхает (и вздох его из разряда тех, что невольно срываются с губ, когда всё осточертело настолько, что даже рукой лень шевельнуть), а Тэхён пытается вспомнить, видел ли он вообще когда-нибудь Хосока таким. Тэхён не то чтобы совсем не против такого расклада, ему скорее всё равно, что таскать в чемоданчиках на встречу с клиентами: оружие или белую смерть, ведь разница лишь в том, с какой скоростью оно сведёт тебя на шесть футов под землю. – Это приказ босса, – уже строже повторяет Намджун. – Если тебя что-то не устраивает, иди и выскажись ему лично, а не еби мне голову своими истериками, потому что выслушивать это дерьмо я тоже не подписывался. Осаждённый правильными, но от того звучащими куда более омерзительно, словами, Хосок немного остывает, запускает руку в волосы и тяжело вздыхает: он может бесноваться и кидаться из угла в угол, как дикий зверь в клетке, сколько угодно, вот только ровным счётом это ничего не изменит. Потому что приказы босса не обсуждаются. Или делай, что говорят – или имей смелость признать поражение. А любая партия в конечном счёте всегда приводит к тому, что проигравшие фигурки убираются с игрового поля. Тэхён, за всё это время так и не сказавший ни слова, забирает чемодан с товаром со стола и идёт к выходу. Всё ещё разгорячённый Хосок бросает на Намджуна тяжёлый взгляд и выходит следом, напоследок громко хлопнув дверью. Раз уж нарекли истеричкой, то нужно бы и соответствовать. //

Совсем не важно, что это и к чему прикрепляется твоё чувство – к милым щенкам, вкусной пицце, к стёртым о простынь в кровь коленям или поцелуям на закате, как в старом немом кино. Вот когда тебе кажется, что любишь – ты правда любишь или просто веришь в это? Даже будучи холодной, пицца останется для тебя вкусной или ты будешь продолжать её есть просто потому, что любил раньше?

– Пиздец, – глухо выдыхает Хосок, когда они с Тэхёном, устроившись на полу его спальни, всё-таки решили посмотреть, что внутри чемодана. Полдня бегали от этой мысли, старательно забивая голову другим, но других дел и мыслей, как назло, не нашлось, и прятаться от реальности становилось всё бессмысленнее. Потому что неизбежное, как водится, неизбежно. – Кому всё это продавать? – больше в никуда, чем у кого-то конкретного, спрашивает Тэхён. – Здесь же столько… «Здесь же охуеть как много» – почти произносит он, но лишь продолжает растерянным взглядом рассматривать содержимое. Хосок не понимает, чего он больше хочет: покурить, поскорее сплавить вот всё это кому-нибудь другому или просто смыть порошок в унитаз и притвориться мёртвым. В чемодане лежала целая хренова куча уже нафасованного (какая забота, только поглядите, а) в маленькие порционные пакетики героина, который ни Хосок, ни Тэхён понятия не имели куда девать. Намджун, конечно, любезно наметил несколько каналов связи, подсказал, где можно искать клиентуру, а после махнул рукой и сказал, что это вообще не его дело и ему за акты доброй воли никто не платит. Но этой информации всё равно не хватало. Пока Хосок что-то прикидывал у себя в голове, Тэхёну прикидывать было особо нечем – он мало куда ходит и мало с кем общается, поэтому идей, куда можно пойти с этим и с кем там нужно разговаривать, у него не возникало. Хотя, если раскинуть своим скудным умишком чуточку усерднее… Сегодня или луна в нужной фазе или судьба решила, что пока хватит испытаний, и подкинула парочку годных мыслей, но Тэхён докипает мозгом и усердством до того, что вспоминает про подпольный андеграундный клуб, в который однажды привёз его Чонгук и в котором выступал Юнги. – Дай мне немного, – говорит он Хосоку. – Я, кажется, знаю место, где качественный героин зайдёт за милую душу. У Хосока взгляд удивлённый настолько (то ли тем, что у Тэхёна, как туз в рукаве, внезапно оказываются подобные связи, то ли тем, что сам допёр), что Тэхён находит нужным пояснить свою идею. За окном уже сгущался вечер, а ближе к ночи Тэхён договаривался встретиться с Чонгуком, поэтому он, не откладывая дело в долгий ящик, засобирался, распихал пакетики с порошком по карманам куртки (чувствовал себя при этом неуютно просто не передать как), тщательно всё проверил и, выдохнув, отчалил, получив напоследок от Хосока строгое напутствие – если что, то сразу звонить ему, и по возможности не влезать ни в какую хрень. А то Тэхён, он же, это, любитель всякой хрени. Уж Хосок-то знает. Если честно, то Хосок бы предпочёл, чтобы Тэхён остался дома. Тогда у него был бы убедительный повод себя сдержать и не допустить даже мысли о том, что… Но теперь это было уже неважно. Сейчас, в повисшей холодной тишине, когда, кажется, даже время остановилось, у него в голове билось только одно. Почему бы и нет? Что тут такого? Он ведь смог слезть однажды, сможет и сейчас. Хосок протягивает руку (он не замечает, как она постыдно дрожит) и двумя пальцами берёт из чемоданчика пакетик. Он достаёт его, смотрит отсутствующим взглядом, как белый порошок пересыпается из угла в угол, если повернуть ладонь, и не решается поднести ближе. Наркоманы бывшими не бывают, так? Ещё вчера Хосок бы поспорил с этим утверждением, но сегодня… Наверняка то, что он сейчас держал в руке в десятки раз отличалось от того, что он втирал в десна в туалетах задрипанных баров в прошлом – у босса нет некачественного товара, и от этого становилось только невыносимее. Хосок вздрагивает, когда начинает звонить оставленный в коридоре телефон. В тишине звук кажется невыносимо громким, отрезвляющим, и Хосок в самом деле приходит в себя: моргнув несколько раз, будто отходя ото сна, он швыряет пакетик обратно в чемодан, захлопывает его и, гневно затолкав ногой под кровать, идёт отвечать на звонок. Он больше не сядет на эту дрянь. // Сказать, что Тэхён чувствовал себя не в своей тарелке – значит не сказать ровным счётом ничего. Пока он добирался до места, то уже несколько раз пожалел, что пошёл без Хосока – тот даже если бессмысленно трётся рядом, всё равно что-то вроде негласной поддержки и я-всегда-прикрою-твою-спину-Тэхёни. Но развернуться и поехать обратно – это как окончательное признание своей бесполезности и неспособности доводить дела до конца. Тэхён уже и так на том уровне, на котором, чтобы дожить до завтрашнего дня, нужно делать то, что тебе скажут, и быть не способным сделать даже такую элементарную вещь, как уберечь от огня собственную задницу, не означает ли то, что своей жизнью он больше не владеет? Но на удивление Тэхён быстро разбирается, что к чему – главное, как и во всём остальном, не задавать лишних вопросов. Со своим первым клиентом он сталкивается почти сразу, причём буквально: парень, судя по виду, чуть старше Тэхёна, налетает на его в дверях туалета; он тяжело дышит, постоянно вытирает непонятно из-за чего слезящиеся глаза и в целом выглядит не очень здорово. И очень скоро Тэхён понимает почему. Зрелище, надо сказать, отвратительное: насколько сильно должен опуститься человек, чтобы быть готовым за мгновение эфемерной радости отдать всё, что у него есть? Но Тэхён не собирался никому читать нотации, он сам здесь не ангельский лик во плоти, да и ему, в общем-то, всё равно. Ему просто нужно толкнуть товар, забрать деньги и поскорее свалить отсюда. Радовало лишь то, что с вероятностью в девяносто девять процентов ни один из этих людей завтра даже не вспомнит его лица. Через какое-то время ему позвонил Чонгук – очень кстати, между прочим, потому что Тэхён совсем забыл хоть иногда поглядывать на часы, – сообщил, что он освободился, уже едет домой и заберёт Тэхёна. Тэхён, если честно, не ожидал такого поворота событий, поэтому, когда он сказал, где находится, то на резонный вопрос: «Что ты там забыл?» у него не было вразумительного ответа. – Хотел повидаться с Юнги. Но его сегодня здесь не оказалось. – А позвонить ему перед этим не мог? – резонно замечает Чонгук и, вздохнув, говорит: – Ладно, я скоро приеду. Сбрасывая звонок, Тэхён в сотый раз мысленно, одними губами, просит у него прощения. Ему совсем не хочется врать Чонгуку – только не ему, только не человеку, который знает о нём всё, но теперь это – почти всё, и у него нет другого выбора. Потому что у него совершенно нет никакого права втягивать в это ещё и Чонгука. Я не прощу себе, если стану самым большим разочарованием в твоей жизни… Чонгук действительно приезжает очень скоро. Тэхён чертыхается про себя, понимая, что у него ещё осталось несколько непроданных пакетиков, но если он попросит Чонгука подождать немного, то это вызовет целую вереницу вопросов, вроде: «Юнги же сегодня нет, чем ты там вообще занимаешься?», а врать Чонгуку прямо в глаза Тэхён так и не научился. Он засовывает остатки поглубже в карман куртки, мельком оценивает сомнительную товарность собственной рожи в зеркале туалета – то ли освещение такое, то ли синяки под его глазами и правда выглядят мерзковато – и спешит покинуть заведение. //

И даже спустя столько лет он всё так же не знал, что делать с теми словами, однажды произнесёнными мальчиком со смоляными волосами, который совсем не боялся грозы. «Представь место, в котором ты чувствуешь себя спокойно и легко. Место, которое по-настоящему делает тебя счастливым». Но что же делать, если глаза закрыть страшно, а такого места и вовсе нет? (ведь он никогда не был таким смелым, как тот мальчик; как мальчик, который совсем не боялся грозы).

– Странная картина, – задумчиво изрекает Тэхён, разглядывая полотно, висящее в гостиной дома у Чонгука. – Чего тут сложного? Даже я так могу. – Это Ротко, и оригиналы его картин продаются за миллионы долларов, между прочим, – сказав это, Чонгук тут же заржал, видя, как перекосило лицо Тэхёна. Тот морщится, будто в рот затолкали целый лимон, и неверяще смотрит на картину. – Миллион долларов – как-то многовато за два цвета. – Искусство невозможно измерить, – вздохнув, говорит Чонгук. – Его можно только чувствовать. А всё остальное – пыль. «Хотел бы я такую пыль, как несколько нулей зелёных», – думает Тэхён, а вслух, повернувшись к парню, произносит: – Мне больше нравится, как рисуешь ты. Почему ты перестал? Невольно улыбнувшись, Чонгук подходит ближе и губами невесомо касается его виска. – Сейчас совсем нет времени, но когда-нибудь я обязательно вернусь к этому, – и добавляет, хитро прищурившись: – Если ты согласишься мне позировать. – Обнажённым, да? – зачем-то спрашивает Тэхён, хотя по лукавому выражению лица Чонгука и так всё понятно. - Ну ты извращенец, – принимая облик вселенской целомудренности, выносит вердикт он. Подтверждая своё новое звание, Чонгук настырно начинает лезть ему под футболку и кусать в шею. – Не трогай меня, развратник, – веселится Тэхён, показушно отпихиваясь от чужих рук. Чонгук ухмыляется уголками губ и в следующее мгновение прижимает Тэхёна к стене. Держа за запястья, он наклоняется всё ближе, разгорячённым дыханием обжигая его губы, и говорит хриплым полушёпотом: – Хочешь, чтобы я перестал? Тэхён не может отвести от него глаз и выдавить из себя хотя бы звук, когда лицо Чонгука оказывается в нескольких миллиметрах от его собственного. Нет. Никогда… А Чонгук знает всё без слов. Тэхён не выдерживает первым; он резко подаётся вперёд, вырывая руки из несильной хватки, крепко оплетает ими шею, прижимая Чонгука к себе, и утягивает в требовательный поцелуй. Кусает губы, чувствуя каждую трещинку на них, облизывает языком и полностью растворяется в этом мгновении. Придерживая Тэхёна за поясницу, не разрывая обжигающих ласк, Чонгук делает несколько шагов назад, к дивану – им нужно будет очень постараться, чтобы не перепачкать кремовую мебель, иначе, в противном случае, придётся объяснять родителям, откуда на обивке взялись следы спермы. Схватив за край куртки, он ведёт Тэхёна за собой, попутно пытаясь стащить её с него. Чонгук отвлекается, отрываясь от влажных губ, когда что-то с глухим шелестом выпадает из кармана парня. – Ты что-то уронил… Чонгук ещё хочет извинится за проявленную резкость, но осекается на полуслове. Его глаза округляются, когда он видит, что именно выпало из кармана Тэхёна. Тэхён сначала не понимает, что произошло; несколько раз моргнув, он всё ещё пытается отдышаться, а после проводит невидимую линую по застывшему взгляду Чонгука и… Его сердце пропускает удар. Нет-нет-нет, только не это. Чонгук стеклянными глазами смотрит на упавший на пол маленький пакетик с белым порошком. – Это то, о чём я думаю? – холодно спрашивает он. Тэхён нервно сглатывает и не знает, что на это ответить. Ему просто хочется умереть, если честно. // Чимин страдальчески гудит в подушку, когда его будит вибрация телефона. Он возится под одеялом, будто это может сделать раздражающий шум тише, но тот всё никак не прекращается, и Чимин нехотя тянется рукой к тумбочке. Сощурившись, ослеплённый ярким светом экрана, он не сразу видит имя звонящего, а когда разглядывает – мученически закатывает глаза; ну конечно, кто бы ещё это мог быть. – Хосок, твою мать, ты вообще в курсе, сколько уже времени? – густо шипит в трубку Чимин. Но его недовольный тон резко сменяется обеспокоенным, когда в ответ он слышит лишь невнятное: – Чимин… Сделай что-нибудь. От бесцветного голоса Хосока у Чимина пересыхает в горле и сон снимает, как рукой. – Что? – взволнованно переспрашивает он, садясь на кровати. – Что случилось? Где ты, чёрт побери? – Пожалуйста, сделай что-нибудь, – почти неслышно повторяет Хосок. Я больше не могу сдерживаться.