Destiny

Как жаль, что то, что мы принимаем за жизнь, на самом деле лишь секундная вспышка яркого света в тёмном коридоре. (одно короткое замыкание уничтожает иллюзию) Ты почувствуешь это, когда ногой коснёшься илистого дна.

«Если в каждой ссоре виноваты неизменно двое, то почему бегу я один?» Тэхёну кажется, что он не способен более думать, генерировать разумные мысли и распутывать перипетии своего же сознания, но на удивление его разум чист, как белый альбомный лист, и на нём отчётливо виднеется простая по своей природе истина: «Потому что это не ссора вовсе, и только я один во всём виноват». Скорее всего, Тэхёну кажется правильно, и он даже и не думает – оно просто само по себе в какой-то момент рождается в его голове, примерно в той же степени автономности, с которой передвигаются сейчас его ноги. Когда Тэхён несётся по узкому тротуару, по бокам облепленному рядами аккуратных домиков, которые будто только что сошли со страниц архитектурных каталогов, он чувствует взявшееся буквально из неоткуда отвращение к идеальным формам, черепичным крышам и стриженным с любовью и нескрываемой педантичностью газонам с садовыми гномами и цветочными клумбами. Тэхён был в восторге от роз, пока они шипами не воткнулись ему в пальцы. Подошвы кроссовок скрипят по асфальту, уже ночь, и звук выходит противно громким, режущим по ушам, но Тэхён всё бежит, бежит и даже не смотрит по сторонам. В нём удушающими потоками схлёстываются чувство искреннего непонимания, испещрённого тонкими, как трещины, полосками неутихающей обиды, и ощущение полной растерянности, выливающееся в абсолютное незнание того, что будет завтра. И наступит ли завтра вообще. И если всё же наступит, то сможет ли он, Тэхён, сделать там хотя бы вдох? Потому что сейчас он не уверен даже в том, чем обернётся следующий шаг: дорога уведёт его в бесконечность, туда, где не будет повисшего тяжёлым грузом на шее камня, где дышится легче, и нет никаких воспоминаний – где его самого не существует и никогда не существовало, лишь пустая, как стеклянная банка с крышкой, оболочка, из которой вытряхнули металлический шарик, и он больше не гремит по тонким стенкам, или же за новым поворотом тротуар резко оборвётся, и последнее, что Тэхён увидит перед тем, как закроет глаза, – ослепляющие фары несущейся навстречу машины. И с вероятностью в пятьдесят процентов он не дотянет до завтра. Тэхён замедляется, а через какое-то время и вовсе переходит на сбивчивый шаг, когда уже от усталости не чувствует собственных ног. Он не очень хорошо знает этот район и потому совершенно без понятия, сколько вообще пробежал (насколько далеко он смог убежать – и это более чем глупо: можно подумать, кто-то в состоянии убежать от самого себя), но, спустившись по улице вниз, Тэхён выходит к проезжей части. Электронные цифры часов на телефоне показывают без пяти два, и это вполне доступно объясняет отсутствие машин на дорогах. Но будь по-другому, Тэхён всё равно не стал бы ловить попутку – домой, отчего-то, совсем не хочется. И думать не хочется, но мысли настырно лезут в голову, кроят череп и выдавливают изнутри последние силы, как бы Тэхён не старался заставить их замолчать хотя бы на секунду. И идти не хотелось, потому что усталость сковала ржавыми цепями, и не хотелось ничего вообще – только стать невидимым воздухом во всё той же стеклянной банке. Чтобы, наконец, перестать что-то чувствовать. Чтобы это «что-то» прекратило существовать изнутри, а не было неаккуратно залеплено, как царапина пластырем, жалкими попытками спрятать реальность. Исчезло по-настоящему, а не пряталось в тени искусственно созданных декораций. Вот это «ничего не чувствовать и быть никем» выливается в то, что Тэхён переходит дорогу (в неположенном месте, кстати, пролезает между кустами и, кажется, даже не смотрит по сторонам, но до пешеходного перехода, раскрашенного белыми полосками на асфальте, идти далеко, совсем не хочется, и кому он вообще сейчас сдался) и, спустившись вниз ещё немного, оказывается у реки. Ухоженная набережная с расставленными скамейками, круглыми фонарями, рассеивающими тёплый желтоватый свет, наверняка при других обстоятельствах показалась бы Тэхёну местом, переполненным книжной романтикой, когда можно просто сидеть на лавочке, откинувшись назад, сжимать в своей руке чужую ладонь и не думать ни о чём, потому что вот этот момент – прекрасен до невозможности, а то, что случится после – случится после и в это мгновение не имеет никакого значения, но сейчас даже резные узоры, похожие на застывшие лепестки, под светящимися шариками фонарных столбов не казались Тэхёну чем-то привлекательным. Потому что серость, расползающаяся внутри, слишком пачкается и грязными следами окрашивает в свой цвет всё, к чему ненароком прикоснёшься, даже если не специально, даже если не хотел, но растекающаяся, как краска, в которой слишком много воды, по полотну, паучья меланхолия не поддаётся на мольбы и крики, а ещё потому, что железные цветы слишком сильно похожи на мёртвые. Упираясь локтями в металлическое ограждение, Тэхён свешивается вниз (живот от боли врезавшихся в него перил спасает только собравшаяся в крупные складки толстовка) и со странным чувством развеивающейся по воздуху обиды – кто-то другой назвал бы это отстраненным словом «осознание», но для Тэхёна просветления здесь абсолютный ноль – понимает, что мысли Чонгука ему не чужие. Что он сам поступил бы точно так же или попросту потому, что любое действие Чонгука для него – непреложная истина, которую не то что осуждать не хочется: даже мысли такой в затуманенной голове не возникает – уже вопрос другой, ответа на который у Тэхёна не было, а правда эта из разряда тех, что узнавать-то не очень и хочется. Намного проще и безопаснее для себя самого признать, что ты присел на колени только для того, чтобы что-то поднять с земли, чем то, что ты постыдно ползаешь на них в чужих ногах. И даже не думаешь подниматься. Беги-не беги, но хреновая правда жизни всё равно даст о себе знать: не ты контролируешь свою зависимость – зависимость контролирует тебя, и будь ты хоть трижды богом, ты падёшь перед ликом собственной слабости. А Тэхён никогда не был тем, кто хотел и мог сопротивляться. Тэхён устал, замёрз просто чертовски, но сил, чтобы сдвинуться с места, он в себе не находит (плохо ищет или их попросту нет). Накинув на голову капюшон, он зябко кутается в широкую толстовку и опускает взгляд вниз на тёмную поверхность реки. Где-то внизу, в тени спокойных вод, по поверхности которых мягкими потоками стелился прохладный ночной ветерок, в жидких янтарных отблесках фонарей Тэхён мог разглядеть своё лицо, его мутные очертания и тусклый взгляд чернеющих глаз, сливающихся с речной зеркальной гладью. Дошёл ли он до того, чтобы засмотреться на отражение, разрезанное полосками ряби, задуматься о чём-нибудь, глядя на размытое пятно света рядом, и наклоняться всё ниже и ниже, чтобы в конце концов исчезнуть в тёмной воде? Вероятно, нет: только одна мысль о том, чтобы сигануть в ледяную реку, заставляет Тэхёна ужаснуться и поёжится. Он одёргивает себя – так ещё больным щипком по руке просыпаются от кошмара – и чуть отстраняется от ограждения, выпрямляясь, но глаз с воды не сводит, словно надеясь увидеть там хоть что-нибудь, что заставит его поверить в собственную иллюзию, в такую лаконичную и чистую по своей природе мысль, что Чонгуку просто нужно… время? Время, чтобы его, Тэхёна, понять или хотя бы попытаться. И, возможно, чуть больше времени, чтобы осознать и принять происходящее, привыкнуть к нему и не позволить сбить себя с ног. По крайней мере, Тэхёну, взглядом тонущему в хмурой поверхности холодной реки, очень хочется в это верить. Но даже у самых прекрасных цветов есть шипы. // За потерянную ночь бессмысленных брожений по пустынным улицам, Тэхён замёрз настолько, что, под утро дойдя наконец до дома, с трудом и далеко не с первой попытки попадает ключом в замочную скважину. Руки трясутся, не слушаются, а сам Тэхён уже и не знает, чего хочет: поскорее лечь спать, потеряться в складках одеяла и хоть ненадолго забыться и не думать ни о чём, случайно вывалиться из распахнутого окна (восьмой этаж даёт практически стопроцентную гарантию) или стащить у Хосока пару сигарет из пачки. Думая о последнем – не сигаретах, Хосоке, – Тэхён сдавленно матерится, когда, зайдя в квартиру, неловко роняет связку ключей из озябших негнущихся пальцев, а та звонко сбрякивает в утренней тишине: Тэхён не уверен, спит ли Хосок, дома ли он вообще (они разговаривали последний раз, когда пытались придумать, что делать с порученной наркотой – всего лишь вчера вечером, но кажется, что целую жизнь назад, когда даже дышалось по-другому), но если всё так, то ему бы очень не хотелось быть тем, кто его разбудит. Хотя с другой стороны, вариант уткнуться шмыгающей мордой в добродушную хосокову жилетку всё больше превращался в навязчивую идею. Желание тыкаться куда бы там ни было своим измождённым бессонными душевными терзаниями лицом, пальцами впиваться в острые плечи, попутно изливая сбивчивым голосом всё, что накопилось, постепенно сходит на нет, когда Тэхён понимает, что не он один за сегодня пожелал в Хосока… потыкаться. Стянув кроссовки и небрежно раскидав их у дверей, Тэхён разворачивается, намереваясь поскорее скрыться в своей комнате, как рассеянным взглядом упирается в незнакомого парнишку, стоящего в коридоре у двери хосоковой спальни. – Привет, – и голос у него сладкий-сладкий, как тёплая патока, бархатный, мягкий, что Тэхёна даже вот это неловкое «привет?», соскользнувшее с его губ, не бесит и почти не раздражает. Чего Тэхёну вообще на парня раздражаться, когда он видит его первый раз в жизни, сложно сказать, но, наверное, если в тебе есть зачатки жуткого собственника, то они распространяются на всё, и контролировать это вряд ли удастся. – Привет, – бросает в ответ Тэхён так же небрежно, как и снимает обувь, когда лень наклоняться и по-человечески расшнуровываться. Ему ещё очень чешется добавить: «Ты вообще кто и чего тут забыл?», но он смалчивает. Если не быть невоспитанной мразью, то люди, может, сами и потянутся. А быть невоспитанной мразью по отношению к Хосоку (очевидно, что этот рыжий имеет к нему прямое отношение, раз даже на ночь остался) Тэхёну хотелось меньше всего, потому что Хосок, если честно, этого не заслуживает. А Тэхён и так косячит слишком много, невольно вынуждая друга разгребать за собой всякое дерьмо. Чимин, может, и не самый догадливый и сообразительный, но волны лёгкой неприязни в воздухе распознаёт безошибочно и практически сразу – от этого чувствует себя ещё более неловко и неуютно, чем просто стоя с голым торсом и в одних сползших на бёдра джинсах перед незнакомым человеком. Но по разбитому виду и залегшим под глазами глубоким тёмным синякам пришедшего парня Чимин параллельно с немного неприятным для себя выводом (он же не сделал ему ничего плохо, чего он так смотрит-то холодно, право слово?) мыслями приходит к тому, что проблема, вероятно, не в нём, а потому злиться и тем более обижаться совершенно нет никакого смысла. Мало ли что у него случилось, а Чимин ему тут ещё глаза мозолит. Но деваться некуда, Чимин уже стоит перед ним посреди коридора и не знает, куда себя деть (а вот это, похоже, у них взаимно). Он по старой привычке запускает ладонь в растрёпанные волосы и говорит негромко: – Извини… что я тут. Попытка извиниться выходит глупой, какой-то совсем детской, и Чимину кажется, скорее всего, даже не к месту, хотя в своих словах он абсолютно искренен: ему знакомо то чувство, когда весь мир пусть хоть наизнанку вывернется, стараясь угодить – всё равно жутко раздражает, и если ещё кто-то при этом упорно пытается всем своим видом доказать тебе, что это не так и «Эй, улыбнись, ну. Чего такой кислый?» – то бесит ещё больше. Но Тэхён на удивление коротко кивает, будто всё понимает, и даже волны неприветствия в воздухе поубавляет. – Забей, – сухо выдыхает он, потому что реально же, из-за ничего взъелся, и уже собирается обогнуть парня дугой и пройти, как буквально лоб в лоб сталкивается с так некстати высунувшимся из комнаты Хосоком. – Да твою же... – машинально дёрнувшись назад, Тэхён плечом врезается в стену – не больно, конечно, но сейчас его внутреннее состояние настолько расшатано, что любая мелочь способна вывести из себя. Если честно, Хосок встал не потому, что услышал, как вернулся Тэхён, а от того, что под боком ощутимо захолодило, когда оттуда внезапно улезло тёплое тело – так что он выскребся по-хозяйски проверить куда и вернуть на место. А тут кислая тэхёнова рожа с утра пораньше встречает его прямо в дверях, налетает из-за косяка, ещё и ругается при этом себе под нос. Из-за плеча соседа Хосок ловит на себе взгляд стоящего чуть поодаль Чимина, глядит в ответ и не может избежать дурацкой полуулыбки – Чимин сдержанно поднимает вверх уголки губ (видно, что ему ещё немного неловко, хотя с появлением связующего звена между ним и Тэхёном стало ощутимо легче) и, разворачиваясь в сторону кухни, бормочет что-то вроде: «Пойду водички попью». В воздухе шлейфом остается невысказанное «А вы тут сами разбирайтесь». С чем именно нужно разобраться, Хосок пока не выяснил, но Тэхён из тех людей, у которых все эмоции на лице написаны, как не скрывай. А ещё когда он смотрит таким потухшим взглядом куда-то сквозь тебя и думает о чём-то своём – очевидно, безрадостном, – его патологически хочется погладить, зарывшись пятернёй в волосы, как неказистого, перепачканного в пыли и уличной подвальной грязи, но до безумия милого щеночка, прижать к груди и клятвенно пообещать, что всё будет хорошо. Что «всё» – совсем неважно. Всё на свете, если будет нужно. Хосок в лепёшку расшибётся, если потребуется. Тэхён намеревается молча пройти мимо, но Хосок в последнюю секунду успевает ловко ухватить его за рукав толстовки. – Ты в порядке? – обеспокоенно спрашивает Хосок скорее для проформы, потому что очевидно, что нет. Так же, как и очевидно то, что Тэхён сейчас ему ничего не расскажет – у него в глазах чёткое «не хочу и не готов говорить об этом», а ещё потому, что за стенкой Чимин, а к чужим Тэхён всегда относится с настороженностью. Он убирает руку из слабого захвата Хосока и, не обернувшись, предсказуемо отвечает: – В полном, – и скрывается за дверью своей спальни, оставляя по другую сторону холодное, как ночной осенний ветер, напряжение в воздухе и растерянного Хосока. Тот безысходно вздыхает и, решив оставить всё это до более подходящего момента, идёт на кухню. Хосоку очень хочется верить, что такой будет, и та ледяная тоска в глазах Тэхёна, которую он надеялся больше никогда не увидеть, не вернётся обратно. Он не уверен, что сможет вновь помочь ему согреться хотя бы самую малость – искать утешение друг в друге для них уже давно пройденная станция. // – Я ему не понравился, – выдувая воду уже из второй по счёту кружки, горестно жалуется Чимин, когда Хосок опускается на соседний стул. Он уже давно напился, а сейчас больше жалобно булькал и звучно пузырился, опустившись лицом в чашку. – Ему никто поначалу не нравится, – поясняет Хосок, опуская никому ненужную сейчас подробность: «Ему в принципе никто не нравится». Потому что чем может не угодить кому-то Чимин, ему сложно представить даже в теории. Ведь он такой, такой... – Охуенно, – разбивая воздушные замки о прекрасных принцах с рыжими, переливающимися на солнце, как чистое золото, волосами, выносит вердикт Чимин и отпихивает от себя опустевшую кружку. – И что теперь делать? Если бы вода на всех оказывала такое успокаивающее действие, то Хосок литрами бы упаивал ею Тэхёна, вечно дёрганного, будто заноза в заднице застряла. – Просто дай ему привыкнуть, – Хосок облокачивается на стол и протягивает руку, пальцами касаясь щеки парня: – Да и потом, какая вообще разница, кто что думает, если ты нравишься мне? Хосок всего лишь говорит, что думает, смотрит из-под лениво опущенных век, а Чимин немного запоздало улавливает, что это, вроде как... признание? Как будто когда губы Хосока миллиметр за миллиметром покрывали его кожу, каждую впадинку на обнажённом теле, он этого не понял, а вот сейчас, стоило только услышать напрямую «я целовал тебя не потому, что просто хотел целоваться, а потому что это был именно ты», всё мгновенно изменилось. На самом деле, ничего ведь не изменилось, наверное, потому и слова прозвучали так легко и свободно, будто что-то само собой разумеющееся, но Чимин отчего-то зарумянился от собственных мыслей. Хосоку никогда не было трудно сказать классному человеку, что он классный, и он даже не придаёт этому никакого особого значения; ну, вроде, это же правда, чего тут странного? А Чимину, выросшему в обществе, где никто не привык, да и уже давно разучился проявлять искренние чувства, не прячась за маской лжи и лицемерия, попросту непривычно. Но... чертовски приятно. Хосок другой, и с ним хочется остаться, даже если вот так просто – сидеть рядом и молчать. Но Чимину, по правде, уже давно пора: не хочется без повода волновать родителей (конечно, если они вообще успели заметить его отсутствие в своей постели), да и он чувствует, что сейчас здесь лишний. С появлением не-в-себе-соседа занервничал и сам Хосок, хотя и старается этого не показывать, что Чимину совсем не хочется оказаться между ними пятым колесом. – Мне пора, – говорит он, поймав ладонь Хосока в свою. Чимин гладит шероховатую кожу подушечками пальцев, как обычно пробуют на ощупь что-то приятное, и просит: – Позвони мне потом, ладно? Хосок через стол подается вперёд, неожиданным чмоком отпечатываясь на чужих губах, и улыбается: – Ладно. Он, наверное, нашёл свою станцию. И если покинет её, то только сойдя с рельс. // Весь день Тэхён проводит, погрязнув в мутно-белый туман, где дальше протянутой вперёд руки не представляется возможным хоть что-то разглядеть, распознать на ощупь дрожащими пальцами или мысленно представить, что там, за натянутой завесой, всё ещё есть жизнь. Замотавшись в одеяло и уткнувшись в подушку, Тэхён пытается заставить себя заснуть, но и это удается с трудом – полупрозрачная дрёма накрывает лишь урывками, дарит странные картинки и совсем не спасает от реальности. Тэхён обессиленно стонет в подушку; ему осточертела собственная беспомощность, он даже мысли свои контролировать не в состоянии, что совсем не понятно – он спать не может из-за того, что спутанный ком колючей проволоки в голове никак не даёт ему покоя, или же он продолжает терзать себя и думать, думать, думать, переваривая до тошноты одно и то же, потому что не может уснуть. Абсурдность идей переплетается с бессонницей, состоянием опустошённости и потерянности, превращается в грязное и мерзкое, как плевок, пятно, и спустя немного времени Тэхёну становится совсем невыносимо. Он выпутывается из жаркого кокона одеяла, оставляет его небрежно смятым на кровати и выходит из комнаты, хлопая дверью так, будто во всем виноваты эти стены, а терпеть уже нет никаких сил. На десятый вопрос Хосока в стиле: «Что случилось?», сопровождаемый обеспокоенным взглядом и руками, пытающимися прицепиться к локтю, как крабовые клешни, чтобы Тэхён не убежал никуда, Тэхён искренне просит Хосока отвалить. Хосок, конечно, отваливает, ему два раза повторять, в общем-то, не нужно, но недалеко и продолжая искоса наблюдать. Тэхён так ему ничего и не рассказал, даже словом не намекнул, а ещё один вопрос грозится закончиться ударом в челюсть, потому что заебал – у Тэхёна это разве что на лбу не написано, хотя между бровями залегла многозначительная глубокая складка, как у человека очень уставшего и искренне заебавшегося. Но мозолить другу глаза уже было некогда, семь часов вечера подкрались незаметно, и Хосоку нужно было идти. Ему, если честно, совсем не хотелось оставлять Тэхёна одного, но выбора не было. Наскоро собравшись, он заглядывает в комнату, где Тэхён делает вид, что смотрит телевизор, но в действительности, Хосок уверен, витает где-то в своих мыслях и даже не вникает в то, что происходит на экране. – Я скоро вернусь, – говорит он. – Нужно встретиться с клиентом. Тэхён безэмоционально кивает, и Хосок вновь может сказать почти со стопроцентной уверенностью, что тот даже не уловил смысл сказанного. Он вздыхает, нехотя отлипая от косяка гостиной, и буквально через пару минут покидает квартиру. Тэхён не уверен, сколько прошло времени с ухода Хосока и с момента, как он вообще оказался на диване с подмятым под ноги пледом, но когда он выныривает из мутной поволоки сознания, он будто всё это время спал и сейчас избавился от липкой пелены забытья. Он вытягивает затёкшую ногу и наконец осознаёт, что в состоянии сгенерировать разумное, выцепить нужное из круговорота мыслей: он должен дать Чонгуку время. Он уже ждал столько, неужели не сможет потерпеть ещё немного? Мысль совершенно банальная, но кажется Тэхёну единственно верной. Или это потому, что у него, в сущности, нет другого выбора? Тэхён даже облегчённо выдыхает, будто в один момент избавившись от целой горы дум на плечах, и без задней мысли тянется к телефону, экран которого загорелся от нового полученного сообщения. Тэхён нажимает на мигающий конвертик, и когда короткий текст открывается перед его глазами, у него больше не получается сделать ни вдоха. В горле словно что-то застревает. И душит, душит… В груди становится давяще больно из-за нехватки воздуха. Или из-за того, что ледяной осколок вошёл ему в самое сердце.

«Я не хочу быть частью всего этого, Тэхён. Прости».