Destiny

Ты с самого начала знал правду, так не говори теперь, что всё это ложь.

Начинает накрапывать мелкий холодный дождь, и Хосоку приходится нырнуть под ближайшую крышу, чтобы противная изморось ледяными брызгами не оседала за воротник. К вечеру становится довольно промозгло и зябко: замёрзшими пальцами Хосок несколько раз пролетает мимо колесика зажигалки, матерится сквозь зубы и дышит на них тёплым паром изо рта, щёлкая ещё раз, и только после этого ему удаётся подкуриться. Вынутые из кармана куртки ладони мёрзнут моментально, и в голове Хосока проносится мимолётная и наиглупейшая в своём бесполезном отчаянии мысль, что вот такая погода – это не самая плохая причина, чтобы завязать со старой привычкой, но Хосок иронично хмыкает сам себе и отбрасывает эту идею куда подальше – он скорее позволит своим рукам окоченеть от холода, чем лишний раз не выкурит сигарету-другую. И вот это «лучше сдохнуть, чем отказать себе в удовольствии» невольно заставляет делающего новую затяжку Хосока задуматься о степени удовольствия, ради которого можно отдать свою жалкую жизнь. Он старается об этом не вспоминать даже наедине с самим собой, но для человека, в прошлом далеко не в самой малой степени подверженного влиянию несокрушимой, как казалось на тот момент, зависимости, разве эти мысли не выглядели глупо? То есть, всё в порядке, пока удовольствие разрушает тебя медленно и приятно? А ещё выходит, что зависимости делятся на хорошие и плохие? И те, что отрывают от тебя по маленькому кусочку, цепляясь острыми коготками, а не выдирают из ослабевшего тела, вгрызаясь зубами, шматки мяса, смешанного с кровью и самосознанием, – это, получается, хорошие и годные? Ну, вроде, руки не пачкают и славно. Дрожащими пальцами стряхивая пепел с сигареты, Хосок приходит к выводу, что ему нужно нормально выспаться, чтобы дерьмо в его голове не выходило за рамки разумного и здравой логики, а ещё, он в этом практически уверен, если так будет продолжаться и дальше, то сдерживаться будет всё труднее. Настолько, что в какой-то момент он просто не сможет этого сделать. Хосок понятия не имеет: проверка ли это или что-то её отдаленно напоминающее, на верность, преданность или вроде того – даже смешно, будто они фильм про мафиозные кланы снимают, и у Хосока там отведена особая роль, или всем просто плевать, и фраза «делай, что тебе говорят, и не выебывайся» действует без единого сбоя, но отправить его на задание, распихав по карманам маленькие пакетики с героином, – это то же самое, что дать нищему пачку новеньких хрустящих банкнот и запретить их тратить, или как выдать наемнику высококлассное оружие и не позволить из него выстрелить, или как дать... бывшему наркоману чистейший порошок. Проверка на прочность, издевательство, пытка – можно называть как угодно, но суть всё равно остаётся одна. Хосок делает последнюю затяжку – сигарета уже почти догорела до фильтра, – сминает окурок о стену и возит им по кирпичной кладке, размазывая пепел, и когда тот уже крошится ему на пальцы, а тонкая бумага раздирается в небрежные клочья, ловит себя на странной мысли – если зависимости всё-таки делятся на хорошие и плохие, то что лучше: быть неспособным существовать без никотина или без тепла мягких ладоней одного конкретного человека? Что из этого убьёт тебя медленнее и приятнее? Что в конечном счёте принесет меньше боли: сигаретный фильтр или чужие губы на твоих собственных? Если бы у Хосока был выбор, он бы хотел стать дождём. Не вспоминать прошлое и не думать о будущем, которого не существует, просто быть ливнем и больше никем в этом мире. Не промозглой изморосью, противной водной пыльцой, холодной плёнкой оседающей на голых запястьях, не летним дождём, приносящим высохшей земле облегчение в удушливую жару и палящее солнечное пекло, не тем дождём, когда смотришь на медленно затягивающееся серыми облаками небо, вздыхаешь, раскрываешь зонтик и идёшь дальше, и ничего не меняется: ни внутри, ни снаружи. А таким, от которого не спасёт ничего. Ни внутри, ни снаружи. Стеной непроглядного ливня, обрушивающегося на мир с чёрного, как раскатанная смоль, небесного полотна. Он бы громко стучал, бил, ударял хлёсткими ударами ледяных капель в хрупкое оконное стекло, стекал по нему извилистыми дорожками, растворяя себе картину жизни, что была бы по другую сторону. В ней тепло, уютно, и даже звуки бушующего дождя не мешали бы её привычному ходу. В красивом доме с черепичной крышей, стриженым газоном, сказочными цветами в садовых клумбах перед входом, антикварными часами, тикающими, будто в старом кино, в гостиной над камином, в котором потрескивают поленья, и горит ласковое пламя, даже с разгулявшейся за окном уничтожающей стихией будет всё хорошо. Потому что дождь не сможет проникнуть внутрь. А когда есть где спрятаться и переждать – это всегда хорошо. Если бы у Хосока только был выбор… Он бы мог вечность, длиной в целую жизнь, пока дождевая капля падает с неба на землю, гладить бархатную кожу, соскальзывая вниз по щеке, обнимать за плечи – крепко, словно в последний раз, и он бы и был последним для этой маленькой, крохотной жизни, но у Хосока в запасе есть ещё сотни-тысячи таких, чтобы ласкать знакомые ладони, целовать каплями каждый палец, путаться в ярком зареве намокших рыжих волос, которые будто алеющее на закате пламя, скользить по шее, проникая под воротник одежды, и обнимать ещё сильнее, потому что он мог бы, и других причин ему было бы не нужно. Чтобы потом он, ни о чём не жалея, разбился о грязный асфальт, до последнего удерживая в своих каплях ощущение тёплого человеческого тела. Потому что рыжее солнце не погасить, даже закрыв его густой серой стеной. Но выбора у Хосока не было. Как и сигарет во внезапно опустевшей пачке: Хосок хотел выкурить ещё одну, но, видимо, не судьба, поэтому придётся выныривать из-под крыши под холодные моросящие капли и, чтобы не промокнуть окончательно, ускорить шаг на пути до дома, не забыв забежать в магазин за новым блоком. Дома у него открытая ноющая и сочащаяся кровью, гниющей плотью и остатками былой жизни рана, и Хосок чувствует, что должен поторопиться, пока та совсем не превратилась в незарастающий рубец. // Когда Хосок открывает дверь квартиры и заходит в тёмный коридор, он будто вступает в непроглядный вакуум, оплетённый извилистыми отражениями чёрных теней на стенах и густой тишиной, такой болезненной, выстраданной и до пугающего безмолвной, что Хосок, стаскивая куртку, невольно сглатывает: он должен был прийти быстрее. Хосок почти склоняется к варианту, что Тэхён уснул (он определённо дома – его кроссовки разбросаны у дверей, да и нет этого странного и непонятного ощущения пустой квартиры), как слышит внезапный прорезающий слух крик, будто вымученный вой раненого животного, безжалостного подстреленного и поваленного на землю. Рёв несчастного создания, которое просто хотело жить. Хосоку не потребовалось ни одного лишнего мгновения, чтобы понять, чей это был голос. Голос Тэхёна, некогда глубокий, низкий, отдающий едва различимой хрипотцой и звучащий так, что слушаешь его и будто тонешь в тёплом растопленном шоколаде, он окутывает с кончиков волос до кончиков пальцев на ногах, согревает, как терпкость специй в горячем чае морозным зимним вечером, сейчас не имеет при себе ни капли той былой стойкости, ласковой бархатности и мягкости произносимых звуков. До Хосока доносится только рык бесконечного отчаяния. Мучительный крик несчастного создания, которое теперь умоляет лишь о том, чтобы всё поскорее кончилось. Не теряя больше ни секунды, Хосок срывается с места и бежит на звук; тот приводит его к тонкой полоске белого света, что просачивается сквозь щёлку двери ванной в тёмный коридор. У Хосока нет лишнего времени на то, чтобы глубоко вдохнуть и собраться с силами прежде, чем он положит ладонь на дверную ручку, хотя, если честно, это было бы вовсе не лишним – он позволяет себе на мгновение закрыть глаза, прокручивая в голове беззвучное «пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…», и распахивает дверь. Что «пожалуйста» – Хосок, наверное, и сам не знает, но под эту размытую просьбу определённо точно не попадает раскрошенное на острые осколки и совсем мелкую серебристую крошку зеркало, что ещё недавно аккуратно висело над раковиной, эта самая раковина, засыпанная разбитым стеклом, повсюду разбросанные в неконтролируемом порыве флаконы с полочек, полотенца и подбитый овальный коврик с рисунком ракушек, который они с Тэхёном когда-то очень давно зацепили в супермаркете вместе с парой банок пива и замороженной основой для пиццы, потому что «ну я себе рожу когда-нибудь разобью, поскользнувшись на мокром кафеле», и сам Тэхён, сидящий на полу с подогнутыми коленями, размазывающий по влажному лицу кровь с костяшек и беззвучно воющий. Хосок чувствует, как у него самого начинают дрожать пальцы.

Чем глубже ты погряз в своей зависимости, тем быстрее она уничтожит твоё сознание и сожрёт тебя изнутри.

Тэхён замечает присутствие Хосока только тогда, когда тот опускается рядом с ним на пол и, сжав запястья, убирает его испачканные руки от лица. Он мелко дрожит и прикусывает губу, не поднимая головы – Тэхёну совсем не хотелось, чтобы кто-то увидел его в таком состоянии, разглядел его беспомощность и ничтожность, многократно увеличенную будто под лупой, видел его влажные дорожки на раскрасневшихся щеках, блестящие капли в уголках глаз и слышал его жалкие стоны, которые у него не было даже сил сдерживать, но Хосок, если честно, всегда видит его насквозь, и скрывать от него что-то абсолютно бессмысленно. Хосок расцепляет пальцы, осторожно разворачивает руки парня к себе и стискивает зубы, когда видит на тыльной стороне ладони разбитые, исцарапанные осколками зеркала костяшки, мелкие крошки стекла, застрявшие в ранках и подсохшие кровяные разводы на коже, ускользающие тонкими струйками под запястья – больно, наверное. Хотя очевидно, что есть нечто больнее пары неглубоких порезов. – Тэхён-а… Он мимолётно думает о том, что неплохо бы вытащить стёклышки и обработать повреждённые места, заклеить-залепить пластырем и, скрестив пальцы, надеяться, что никакой осколок не вошёл под кожу – у Тэхёна же удача, как у драной подзаборной псины, хромающей на три ноги из четырёх. Что неплохо бы вытащить из ванной самого Тэхёна, предварительно засунув его несоображающую голову под струю холодной воды, чтобы тот остыл и хоть немного пришёл в себя. Ещё неплохо бы убрать разбитое стекло, пока никто на него не напоролся… Но Хосок оставляет всё это на далёкое и такое несуществующее сейчас потом и даже не впускает в свою голову невольную мысль о том, когда они успели стать такими. Он накрывает большой осколок, валяющийся рядом на полу, упавшим с вешалки полотенцем, и подаётся вперёд, обнимая Тэхёна за плечи и притягивая к себе. Потому что сейчас у него есть что-то более важное, чем разбитое зеркало. Одна маленькая разбитая вдребезги человеческая душа. Тэхён больше не сдерживается: лицом уткнувшись Хосоку в грудь, он воет в голос, хлюпает носом и пальцами впивается в футболку, сминает её в руках, растягивая ворот, оставляет на белой ткани влажные следы и пачкает её алыми разводами. Покачиваясь из стороны в сторону, Хосок крепче обхватывает его руками, прижимая к себе, носом зарывается в растрёпанные волосы на затылке и едва слышно шепчет: – Ну же, Тэхён-а, хватит… Тэхёна нервно трясёт и колотит; как круги на воде от брошенного в реку камня, он взвывает накатами, лбом упирается в костлявые ключицы и невольно жмётся всем телом – в поисках утешения или, быть может, защиты, или всего сразу, лишь бы не ныло внутри так невыносимо, а Хосок не знает, что ему сделать, чтобы всем вокруг стало легче, и лишь молча обнимает Тэхёна сильнее. Когда выпустишь из себя, обязательно станет легче. Ведь должно же?.. Но зашедшая штормовыми волнами небесная гладь больших, как два озера, глаз не думала усмиряться. Тэхён стучит ладонью по груди Хосока (Хосок чувствует, как того колотит мелкая дрожь), обжигает его кожу раскалённым дыханием, смазывает успевшую подсохнуть кровь из мелких ранок и влагу с раскрасневшихся и припухших щёк на футболку и, прикусывая губы, повторяет, как заведённый, почти беззвучно – сил уже не осталось на что-то большее: – Я ему не нужен, Хосок… Не нужен…

Он сам виноват, что забыл о том, что в космосе кроме россыпи восхитительных звёзд, комет и парада планет есть ещё безжизненная и глубокая темнота.

Сжимая в руках узкие плечи, Хосок губами невесомо касается виска парня и прижимается щекой, прикрывая глаза и позволяя Тэхёну выплеснуть из себя скопившуюся внутри горечь; хотя бы немного, хотя бы самую малость. Хосоку действительно до тянущего кома в груди жаль, что он ничего не может с этим сделать.

Схвати комету за хвост, и она обязательно обожжёт тебе руку.

__

Намджун терпеть не может отчитываться перед боссом лично и при любой удобной возможности старается заслать кого-нибудь вместо себя (далеко не последнее место, занимаемое им в местной иерархии, позволяет отдавать распоряжения направо и налево без объяснения причин), но когда босс вызывает к себе конкретно его, то выбора у Намджуна, в общем-то, не остаётся. А отчитываться с покаянным видом за постоянно косячащих на каждом грёбаном шагу новичков, которых вообще непонятно где подобрали с руками, растущими из задницы, за огрехи тех, кто уже довольно давно в деле – вот эти-то как раз и составляли основную долю головной боли Намджуна, потому что если лажали, то лажали конкретно и по всем фронтам, – Намджуну не хотелось тем более. Босс очень не любит, когда что-то идёт не по плану, и каждого, отступившего с намеченного пути, ждёт заслуженное наказание. А Намджуну бы неплохо сначала со своими делами и проблемами разобраться, чем подтирать дерьмо за другими. Так вот, стоя в роскошном кабинете, как потерянный школьник у доски, Намджун бегло рапортовал о произошедшем за неделю – о том, что следовало, а главное можно было знать боссу, чтобы не полетели все провинившиеся головы разом: сильно разбираться тут никто не будет, в общем-то, а Намджун уж не настолько ненавидел людей, – и терпеть не мог всё это просто до невозможности. Сидя в своём мягком кресле с резными подлокотниками за большим дубовым столом, Чон Сынхун краем уха слушал доклад подчинённого, параллельно разглядывая принесённые им бумаги с уже более точными данными и цифрами – кто, куда и сколько потратил, заработал или же безбожно проебал, а последнее никогда не оставалось без особого внимания. В целом, ничего сверхъестественного, обычные растраты, как и всегда (ну конечно, с такими-то условиями труда особо не забалуешь). – Сколько? – переспрашивая, не отрываясь от документов, перебивает мужчина, прослушав последнюю реплику. Намджун замолкает посреди предложения, делает короткий вдох – серьёзно, неужели нельзя послушать чуть с большим вниманием? Он так-то не вызывался добровольцем торчать тут битый час и талдычить, как заведённый, одно и то же, – и терпеливо повторяет: – Минус двенадцать. Краткая и давно уже ставшая вполне себе привычной формулировка фразы «На этой неделе по разным причинам и при разных обстоятельствах в общей сложности мы потеряли двенадцать человек». – Нормально, – безразлично отзывается Сынхун и откладывает на край стола прочитанные бумаги. «Вообще заебись», – мыслями раздражённо вторит ему Намджун и забирает папку обратно. Хотя, конечно, бывало и хуже – не в самые лучшие времена они теряли людей в разы больше. – У тебя всё? – откидываясь на спинку кресла, спрашивает мужчина, удерживая в голосе привычную безэмоциональность. Намджуна всегда это бесило, по его тону нихрена было не понятно, откуда и кому конкретно сейчас прилетит – выражения «ладно, на сегодня закончим» и «прострелите ему висок, чтоб не путался больше под ногами» звучали совершенно одинаково. Одинаково безразлично. Настолько, что это даже пугало. – Всё, – басит Намджун, и после короткого кивка и «можешь быть свободен» покидает кабинет, прикрывая за собой дверь, при этом подавив в себе навязчивое желание хорошенько хлопнуть ею. Сынхун устало качает головой, разминая затёкшую шею с глухим хрустом, и тянется за другой папкой, лежащей на столе под всеми остальными бумагами – тоненькой, неприметной, но представляющей для него сейчас первоочередной интерес. Ведь не каждый день Чонгука замечают гуляющим по улицам города вместе с одним из его людей. У мужчины скрещиваются и плотно переплетаются две существующие реальности, которые ни за что не должны были встретиться друг с другом – ни в этой жизни, ни в какой-либо ещё, когда он достаёт из папки несколько фотографий и смотрит на них снова, вглядываясь в чёткие силуэты запечатлённых на снимках парней, один из которых, без всяких сомнений, принадлежал его сыну, а второй пареньку – ровеснику Чонгука, – которого приняли в организацию ещё несколько лет назад. Ви. Ким Тэхён. Славный странноватый сам-себе-на-уме мальчик из того же детского дома, что и Чонгук – разумеется, Чон Сынхуну было известно всё о своих подчинённых: от того, где они родились, до самых, казалось бы, незначительных до поры до времени деталей, но он и подумать не мог, что, спустя столько времени, дорожки этих двоих вновь каким-то образом пересекутся. Ким Тэхён. Славный мальчик, с которым Чонгук больше никогда не должен был встретиться. В Сеуле несколько миллионов жителей, какова была практическая вероятность, что двое совершенно разных людей столкнутся на его улицах? Чон Сынхуну думалось, что вероятность этого практически нулевая, но на деле всё вышло совсем иначе. А просчитываться в своих словах и действиях он не любит больше всего. Ошибку нужно немедленно исправить. Или устранить совсем.

__

Чимину невероятно льстил тот факт, что его – совсем не модель, между прочим, – пригласили сниматься для каталога новой осенне-зимней коллекции раскручивающегося бренда, который был далеко не самым бесперспективным и подавал неплохие надежды на будущее. Позировать перед объективом и делать томное одухотворённое лицо на камеру у Чимина выходило довольно легко и без особых усилий, он знал, как нужно повернуться, чтобы казаться ещё симпатичнее, чем на самом деле, знал свои лучшие ракурсы и в целом был доволен ярким холодным светом белых ламп и повышенным вниманием к своей нескромной персоне, но то ли сроки поджимали, то ли фотограф просто дико вошёл во вкус и задался целью закончить за сегодняшний день весь раздел. Чимин сменял кофту за кофтой, вновь вставал на белый фон, после снимал предыдущий комплект, надевал кардиган, переодевал джинсы, параллельно подставляя визажисту лицо и шею, позволяя припудрить, и всё это в таком сумасшедшем темпе, что к концу съемки Чимин буквально не чувствовал своих ног. Фотосессия продлилась дольше обычного, поэтому Чимин великодушно отпустил водителя ещё пару часов назад, сказав, что доберётся домой сам, и тому не нужно ждать его в машине битый час, но когда Чимин покинул студию и вышел на улицу, то тут же десять раз пожалел о своём решении. К вечеру стало жутко холодно, ветер настойчиво лез под лёгкую куртку, щёки щипал совсем не осенний морозец, а проявленное благородство не согревало ни капли. Вероятно, чуть позже, Чимин пожалеет намного больше, чем секунду назад, но сейчас он слышит за своей спиной лишь грубый незнакомый голос: – Это точно он? А потом вторящий ему: – Точно. И даже не успевает обернуться, прежде чем на его голову обрушивается тяжёлый удар, и перед глазами всё мгновенно темнеет. А ещё почему-то становится очень больно. // – Эй, Хоуп, не забыл ещё старого приятеля? Впрочем, неважно, – хриплый смешок эхом отдаётся в узком переулке. – У меня есть для тебя подарок.