Destiny

«You never go, your always here under my skin (suffocating me)».

Когда всё самое важное в этом мире, всё, что для тебя самого имеет значение, можно уместить на раскрытой ладони – это лёгкость и свобода или ты самый несчастный человек на земле? Когда сам мир сжимается до размеров крохотного шарика, что ты будешь делать, когда сгусток сладких воспоминаний, тепла тех-самых-рук, тянущий въевшимся никотиновым запахом и золотом раннего рассвета на подоконнике крохотной кухни сквозь пальцы смоет потоком ледяной волны? Когда собственная вселенная заходится трещинами, пузырится кусками набухшей краски, старой и размокшей, как после сильного дождя, раскалывается на неровные куски, крошится стеклянным песком разбитых звёзд и осыпается, проваливаясь в чернеющую пустоту, чувством, что такое никогда не должно было произойти (вроде: с кем угодно, но только не со мной), но произошло, и теперь совершенно неясно, что с этим делать, что предпочтительнее: упасть на колени в грязь и пыль, настойчиво возить руками в темноте по земле, стараясь отыскать упавшее, или тяжело вздохнуть, на секунду в мгновении скорби прикрывая глаза, и попробовать найти себе новую причину для утренней улыбки? Всё ещё держа телефон у уха, Хосок слушает гудки сброшенного на том конце вызова и почти не мигает. Лежащий вниз головой рядом на диване Тэхён отрывает отрешённый взгляд от потолка (после пары таблеток успокоительного, что дал ему Хосок, он чувствует себя не больше, чем ожившая вата, которая только дышать и умеет) и переводит его на парня: Хосок о чём-то рассказывал – пустом и отстранённом, что угодно, лишь бы просто не молчать, – а потом неожиданный звонок прервал его, и он отвлёкся, чтобы ответить на него. Время уже было довольно позднее, и вряд ли кому-то понадобилось звонить просто так. А сейчас Тэхён отдалённо улавливает приглушённые гудки из динамиков чужого телефона и в глазах Хосока читает абсолютную растерянность. Словно он всё ещё пытается осознать услышанное минуту назад. Хосок наконец моргает, откидывает телефон в сторону и, поднявшись с дивана, идёт к окну, где на подоконнике лежит пачка сигарет. Тэхён почти порывается напомнить ему о давней договоренности, что Хосок курит только на кухне и только с открытым окном, но почему-то не решается. Вероятно потому, что Хосок сам знает об обещании, данном ещё при въезде в эту квартиру (они множество раз ругались по этому поводу первые несколько месяцев совместного существования в этих стенах, что «дыми на кухне, грёбаный ты ублюдок, задолбалось нюхать эту вонь уже» въелось в его голове несокрушимой истиной), помнит всё, но сейчас, очевидно, есть нечто чуточку важнее, чем пропахшие шторы и обивка дивана. Тэхен молчит, он ведь тоже не слепой. Или же всё потому, что в других всегда проще распознать свои же собственные ошибки и слабости. Сорвав с новой пачки шелестящую пленку, Хосок губами зажимает фильтр сигареты и щёлкает зажигалкой – его то ли пальцы совсем перестали слушаться, что вот эта хрень с зажигалкой в последнее время случается с поразительным постоянством и уже начинает напрягать, то ли попросту сбил с толку хриплый голос из динамика телефона, который до сих пор глухим эхом стоит у него в голове. «Пока это только предупреждение, так что подыхать в подворотне не оставим, можешь сильно не беспокоиться. Но если ты будешь всё таким же несговорчивым, Хосок, то придётся действовать по-другому. Подумай об этом на досуге, ладно? А то парня-то жаль. Красивый он у тебя, даже слишком. Очень бы не хотелось окончательно испортить такую мордашку. Где только и умудрился подцепить такого?» Конечно же Хосок сразу узнал этот голос. Хриплый, будто его обладатель ходит с вечно простуженным до безобразия горлом, мерзкий и невыносимо скрипучий. Хосок, если честно, искренне надеялся больше никогда в своей жизни не услышать этот голос; говоря совсем откровенно, ему очень хотелось верить в то, что его владельца – этого сучьего выродка Джуна – уже давно и бесповоротно пришили в какой-нибудь подворотне за длинный язык и откровенно дерьмовый характер – это был бы славный повод с чистой совестью не возвращать долг. С другой стороны, Хосок, конечно, может сколько угодно в своих мыслях поливать парня грязью, но тогда, год назад, когда Хосок оказался в полной и беспросветной заднице, именно Мин Джун, с которым они были знакомы ещё со времён наркотических ломок, оказался тем, кто не отказал в помощи и дал в долг кругленькую сумму. Поэтому сейчас он без зазрения совести мог требовать свои деньги обратно, тем более что уже прошло столько времени, а должник сам даже не почесался, но Хосок и представить себе не мог, что ему по истечению срока предъявят такие проценты. «У тебя есть ровно сутки. Или твоего красавчика не спасёт ни один врач». Хосок яростно сминает в ладони недокуренную сигарету; он швыряет её на подоконник, когда фитиль обжигает кожу – пепел, пачкая, рассыпается по белому пластику, место ожога начинает чесаться и зудеть, а пальцы дрожать ещё больше, когда осознание окончательно приходит к Хосоку – они втянули в игру Чимина. Сказочного принца из детских историй, который ни в коем случае не должен был (не должен, чёрт побери) стать частью этого дерьма. Сжав руки в кулаки, Хосок ударяет ими по подоконнику; брошенный окурок подпрыгивает, и слышится короткий пластиковый треск. Нет, это он сам – собственноручно – втянул Чимина. Это он, Хосок, был слишком беспечен, неосмотрителен и как-то совершенно глупо надеялся на лучшее (как и всегда), и теперь из-за его собственной опрометчивости пострадал совершенно невинный человек. Его человек. Но сейчас уже было поздно измерять вес своим поступкам, сокрушаться о том, что изначально их встреча должна была остаться просто встречей – первой и последней, что Хосок допустил непростительную ошибку, позволив себе сблизиться хоть с кем-то, позволив себе даже думать о том, что он может это сделать, потому что в действительности у него нет никакого права подвергать чью-то жизнь опасности, которая всегда тенью стоит за ним. Он даже не контролирует свою собственную, как он может защитить чужую? Это было так глупо, просто непозволительно глупо. – Твою же мать… – сквозь зубы цедит Хосок, на секунду закрывая глаза. Какой же он всё-таки идиот. Хосок утягивает из пачки ещё одну сигарету, подкуривается и, отлепившись от подоконника, начинает нервно ходить по комнате, судорожно соображая, что же делать. Пока не удаётся даже мысли выстроить в нужном направлении – они скатываются, как снежный ком, в одну здоровую кучу, и хрен там что разберёшь, выудишь нужное и необходимое, но Хосок точно уверен в одном – он должен что-то сделать. По-хорошему – пнуть ногой какой-нибудь волшебный кувшинчик, золотую жилу, из которой мгновенно посыпятся хрустящие купюры, чтобы отдать долг и забыть о нём, а ещё поскорее увидеться с Чимином. Но первое совсем из разряда фантастики, а второе, если честно, откровенно пугало Хосока – он понятия не имел, как теперь посмотрит ему в глаза. Есть ли у него теперь на это право? И с чего он вообще взял, что после произошедшего Чимин захочет с ним видеться? Перевернувшись на живот, Тэхён с дивана какое-то время молча наблюдал за метаниями друга, словно решая, стоит ли ему открывать рот и вмешиваться, но тревожность в конце концов взяла верх, и он обеспокоенно спросил: – Что случилось? Хосок на мгновение замер и посмотрел на Тэхёна таким растерянным взглядом, будто вообще забыл, что он здесь не один, а потом вновь вернул нахмуренное выражение лица и коротко ответил: – Джун объявился. Тэхёну не потребовалось много времени, чтобы перебрать странички в памяти и вспомнить, о ком идёт речь. – Он ещё жив? – искренне удивляется Тэхён. Похоже, не одного Хосока посещали мысли о сомнительной жизнеспособности этого парня. – Вот дерьмо. И что он сделал? Задолбавшись ходить из угла в угол, Хосок приоткрывает окно, выщёлкивает окурок и, подойдя к дивану, плюхается на него рядом с Тэхёном. Откинувшись на спинку, он раздражённо трёт переносицу и говорит одно лишь слово: – Чимин. Тэхён изумляется этому ещё больше, чем факту наличия девяти жизней у небезызвестного Мин Джуна: – Не знал, что вы близки… настолько. Тэхён, в общем-то, думал, что эти двое знакомы от силы неделю или две (к сожалению – теперь уже точно, что к сожалению – он был слишком увлечён своими заботами, чтобы сказать точнее), и периодический секс – это единственное, что связывало их, но если кто-то со стороны, понаблюдав, пришёл к выводу, что на Хосока можно надавить с помощью этого парня, хорошенько задеть его и заставить нервничать – что у них прекрасно и получилось, между прочим, – то только ли всплеск гормонов и природные потребности являлись причинами, удерживающие их друг с другом? Он вовсе не был против, Тэхёну попросту было обидно, что если это всё правда, и Чимин для Хосока что-то большее, чем просто мальчик-с-которым-можно-иногда-потрахаться, то почему Хосок ничего ему не рассказал. Хосок оставляет последнюю реплику без комментариев, потому что единственное, что он может сказать по этому поводу, это: «Я, если честно, тоже. И почему сейчас так реагирую – понятия не имею». Ему, наверное, должно было быть всё равно. Но почему-то не было. А иметь слабое место – самая непростительная ошибка в их работе. Ошибка, расплачиваться за которую однажды придётся очень дорого. Хосок, сдвинув брови, грузно молчит, а потом, повернув голову, внезапно спрашивает: – Деньги за героин ещё у тебя? – Да, я ещё не встречался с Намджуном… – без задней мысли начинает Тэхён, устраиваясь щекой на сложенных руках, но тут до него доходит суть вопроса и то, к чему клонит Хосок: – Ты серьёзно подставишься перед боссом? А что если он позвонит завтра и потребует их привезти, а денег у нас не будет? Что тогда? – Тогда я сам отвечу за это, – решительно отвечает на это Хосок. – Чимин ни в чём не виноват. Потому что во всём виноват только он один, и он сам должен нести ответственность за свои поступки. Тэхён на это только вздыхает и устало прикрывает глаза. – Поступай как знаешь. Хоть такой расклад его и не устраивает, но спорить он не собирается – какой бы идиотской в своём безрассудстве не была эта идея, он бы в подобной ситуации, скорее всего, сам поступил бы точно так же. Если бы было нужно, я отдал бы тебе всё, что у меня есть, даже не задумываясь...

Я и отдал. Вот только тебе это, как оказалось, было совсем не нужно.

__

Кутаясь в куртку, Хосок вот уже несколько долгих минут топчется перед входом, успев за это время сдымить две сигареты, получить укоризненный взгляд от проходящей мимо медсестры и недовольное: «Молодой человек, если вам так необходимо покурить, то делайте это подальше от крыльца, имейте совесть» и ещё десяток раз сверху задуматься о том, что же он вообще здесь делает. Вроде, ещё не поздно развернуться и уйти – мысль невероятно трусливая в своём истинном обличии, мерзкая и жалкая, будто он, Хосок, не в состоянии совладать с собой, собрать волю в кулак и взглянуть в глаза своим собственным страхам. В глаза, в которых тогда читалось неподдельное беспокойство за него – за человека, который не стоит даже капли той тревоги, что плескалась в янтарных зрачках. В глаза, что в ночи разливаются молочным светом звёзд и лунной нежностью, когда ласково смотрят на него с соседней подушки. В глаза, в которых плещется настоящий огонь, языки пылающей пламенной страсти, вдохновения и неудержимого желания – желания отдавать и принимать, желания обладать и отдаваться без остатка. В глаза, в которые Хосоку сейчас невероятно страшно даже взглянуть. Потому что он, вероятно, больше не заслуживает всего этого, так? Посыльный Мин Джуна, которому Хосок на рассвете вручил толстенький конверт с деньгами, в ответ любезно (охуенное благородство, ни дать ни взять) поделился информацией о том, в какой больнице оказался Чимин, и скрылся, оставляя Хосока в полнейшей прострации. И вот сейчас Хосок топтался на пороге частной клиники – наверняка родители позаботились о том, чтобы их ненаглядному сыну было максимально комфортно, насколько это вообще возможно в сложившейся ситуации – и всё не мог заставить себя толкнуть стеклянную дверь. Вдруг сзади недовольно запыхтел какой-то мужичок, которому стоящий на посреди дороги Хосок очень мешал пройти. Он недовольно забухтел, мол, сунься или туда, или сюда, и Хосоку не оставалось ничего другого, кроме как пройти вперёд – отступать назад, на самом деле, было уже поздно, да и совесть не позволила бы вот так просто взять, развернуться и уйти, даже не извинившись. Хосок очень надеялся, что Чимин позволит ему сделать хотя бы это. Оказавшись внутри, Хосок не почувствовал привычного больничного запаха, что обычно в таких ситуациях сразу ударяет в нос резкой вонью, – лишь запах кристальной чистоты, как от только что постиранного свежего постельного белья, и едва уловимые цветочные и цитрусовые нотки освежителя воздуха. Приятно-бежевый цвет стен дарил какое-то совершенно непредвиденное чувство уюта и покоя, а под ногами сверкал начищенный блестящий пол, в котором Хосок даже разглядел своё отражение. Даже страшно представить, сколько может стоить лечение и нахождение в такой клинике, и что из-за Хосока кому-то пришлось выложить за это кругленькую сумму. Он бы пообещал – хотя бы в собственных мыслях, – что обязательно всё вернёт сразу, как только сможет, но что-то едко копошилось внутри и подсказывало, что таких денег у него не будет никогда. Отвратительное чувство. Смесь ядовитой вины и полнейшей беспомощности сдавливала лёгкие и тугим тошнотворным комом стояла в горле. Просто отвратительно. Но Хосок знал, что заслужил это. – Извините, я могу вам чем-то помочь? В мысли Хосока вклинился вежливый голос девушки с ресепшена, и только после этого он понял, что уже несколько минут стоит посреди коридора и тупо оглядывается по сторонам. В голове стояла вакуумная пустота, в которой эхом слышалось лишь идиотское «э-э-э», но девушка продолжала обеспокоенно смотреть на застывшего Хосока, взмахивать ворохом длинных кукольных ресниц и ждать хоть какой-то реакции. Хосок нервно сглотнул и наконец выдал: – Да я тут… Зашёл вот… – Вы пришли к кому-то? – подоспела на помощь девица. Мысленно поблагодарив её, что не пришлось дальше позориться своей красноречивостью, Хосок отчаянно закивал. – Чимин. Пак Чимин, – хрипло уточнил он. Девушка опустилась обратно за стойку, сверяясь с компьютером, а после снова выглянула и оповестила: – Шестнадцатая палата. Прямо по коридору, а в конце направо, – смущённо потупив взгляд, добавила она. Хосок, конечно, был очень благодарен за помощь, но не настолько, чтобы поддаться на откровенный флирт, да и девушка совсем не в его вкусе – слишком кукольная, слишком сахарная со своими этими девчачьими ужимками, складочками на юбке и взмахами ресниц и слишком… не рыжая. И пресса у неё наверняка не было. И голос совсем не медовый – больше какой-то приторный, вяжущий на языке. И вообще. Отозвавшись коротким «спасибо», Хосок вежливо кивнул головой и спешно устремился вдаль по коридору. Пока окончательно не усомнился в правильности своих действий. // Чимин провёл в клинике всего лишь часть ночи, в которой за короткий промежуток времени случилось столько всего, что он с трудом соображал вообще где он и кто он, и утро, окружённый заботливыми медсёстрами, лечащим врачом, частыми звонками отца, уехавшего по рабочим делам в Токио, и обеспокоенной матерью, которая ушла буквально полчаса назад, хотя и очень не хотела оставлять сына одного – Чимин еле выпроводил её, ссылаясь на то, что хочет отдохнуть и поспать. Он чувствовал себя вполне сносно, только голова всё продолжала гудеть, ссадины ныли и чертовски болела рука, но ничего критичного или стоящего излишнего материнского внимания. Чимин, конечно, невероятно любит свою маму, но слушать слёзные причитания и видеть её наполненные тревожной грустью глаза вскоре стало совсем уж невыносимо – витающая в воздухе нервозность женщины только нагнетала обстановку, будто Чимина не шайка головорезов подкараулила в переулке и отвесила пару ударов (неприятных и болезненных, ясное дело, но Чимин что, девчонка, что ли, из-за нескольких царапин и синяков сопли развешивать?), а в прямом смысле разобрали на составляющие. Но вот сейчас Чимин, оставшись в палате в гордом одиночестве, чувствовал себя весьма уныло от накатывающей скуки. Он пролистал на телефоне туда-обратно новые записи в новостной ленте твиттера, оценил смешные картинки (которые на деле оказались не очень-то и весёлыми – или это просто настроение самого Чимина не располагало к глупому похихикиванию над плоскими шуточками) и уже было решил позвонить кому-нибудь, чтобы совсем не помереть от скуки, но в списке номеров из подходящих предсказуемо обнаружился только телефон Чонгука, который в последнее время не располагал к беседам – Чонгук никогда особо не блистал разговорчивостью и склонностью к пустому трёпу, но сейчас словно стеной отгородился ото всех и словом обмолвится только по крайней необходимости. Чимин не так давно всё же спросил у него, что случилось, на что получил в ответ угрюмый взгляд и холодную просьбу не лезть не в своё дело. А второй телефонный номер принадлежал человеку, разговор с которым сейчас бы вышел, мягко говоря, странным. Чимин, если честно, никак не мог понять, что он чувствует – что должен чувствовать – по отношению к Хосоку после произошедшего. Злость? Ненависть? Неприязнь? Он не ощущает чего-то конкретного, и гнева в нём как такового нет: быть может потому, что на периферии сознания понимает, что Хосок не причинил бы ему вред... специально. Единственное, что Чимину удается распознать в себе, – непонимание, пожалуй? Вроде: «Ну что я вам такого сделал, чтобы после получить по затылку?». Он не успевает развить эту мысль (и это, наверное, даже к лучшему, потому что кто знает, куда бы она его завела), как слышит стук в дверь. Робкий такой, нерешительный. А после она медленно открывается, являя взору Чимина побледневшую причину его недавних дум. На Хосоке лица нет, взгляд потерянный, и давящее чувство вины паучьими лапами расползается от него во все стороны, что Чимин, глядя на него, с поразительной для себя точностью вдруг осознает – он совсем не злится и вообще был дураком, раз допустил в своей голове что-то подобное. Хосок же скорее полезет в петлю сам, чем пихнёт туда другого. Чимин смотрит на то, как Хосок ловко отводит взгляд в сторону – куда угодно, хоть на пустую стену пялиться, лишь бы не пересекаться взглядами, – мнётся какое-то время в дверном проёме, а потом, видимо увидев проходящих мимо медсестёр, всё-таки заходит в палату. Заходит, аккуратно прикрывает за собой дверь, но от косяка так и не отлипает. У Чимина между висками словно колючая проволока натянута, она скрипит и ноет от каждого движения, и вот эти странные потуги сказать ему, мол, я виноват, прости и всё такое – слова, которые ровным счётом ничего уже не изменят: бесполезные, а от того совсем ненужные – Чимину очень быстро надоедают. – Может сядешь уже? – любезно предлагает он с совсем не любезным выражением лица и кивает на стул, стоящий у кровати. – Или мне самому подойти? Хосок отрицательно мотает головой (нервничает так, что даже нотки сарказма в голосе парня не распознаёт) и садится рядом, опустив взгляд в пол. Ему столько всего нужно сказать, но ни одного подходящего слова сейчас почему-то не обнаруживается. Как же всё-таки глупо. Беззлобно вздохнув, Чимин, не отводя взгляда, переворачивается на здоровый бок и подкладывает ладонь под щёку. – Привет? – тихо говорит он. – Привет, – единственное, что произносит Хосок, после того, как наконец набирается смелости поднять глаза. Идя сюда, он очень боялся увидеть Чимина – увидеть последствия его, Хосока, ошибки, настолько боялся, что страшно было даже взглянуть на него, но он облегченно выдыхает (из лёгких будто выпал острый тянущий камень), когда сталкивается с мягким взглядом чисто-янтарных глаз, которые смотрят на него совсем не осуждающие и будто чего-то ждут – но точно не пустых извинений. Хосок немного подаётся вперёд и, протянув руку, кончиками пальцев невесомо, почти неосязаемо, касается повреждённой щеки парня – несколько неглубоких царапин, которые тот скорее получил от встречи с неприветливым асфальтом, и лиловый синяк на виске, прячущийся под волосами. У Хосока сводит зубы, а глаза заплывают темнеющей пеленой. Он обязательно встретится с этим грёбаным придурком Мин Джуном ещё раз – теперь уже тот кое-что задолжал Хосоку. И Хосок не постесняется предъявить ему проценты. Сломанный нос, например, очень даже подойдёт. Хоть Хосок и не видел того, что скрывалось под больничной пижамой, в целом, Чимин выглядел куда лучше, чем рисовало его бурное воображение, – лишь несколько бледнее и измотаннее, чем обычно, – но это ни на каплю не оправдывало содеянного. – Прекрати, – внезапно хмурится Чимин. Хосок не понимает причину его выразительного недовольства (нет, у Чимина есть куча причин злиться, но вот что произошло в конкретный момент, Хосок не улавливает). – Что прекратить? – переспрашивает он, на всякий случай убирая руку. – Смотреть на меня так, будто я умираю. Потому что я не умираю. И больница мне не нужна, но родители настояли на том, чтобы провести полное обследование. Так что... – Прости. Чимин замолкает на полуслове. – Это из-за меня тебя... – Хосок спотыкается на, казалось бы, такой простой фразе, но её конец буквально встаёт ему посреди горла. – Мне доступно дали об этом понять, – уведомляет Чимин. – Не утруждайся. Хосок шумно сглатывает и открывает рот, чтобы добавить еще что-то, но Чимин снова не даёт ему этого сделать: – И прекрати уже извиняться и смотреть на меня взглядом побитой собаки. Я не злюсь и не обижаюсь, если ты это хотел услышать, – устало вздыхает он и добавляет заметно спокойнее: – Ты здесь уже десять минут, но так ни разу меня не поцеловал. Хосок впервые за последние сутки выжимает из себя подобие улыбки. – Я серьёзно, – сводит брови Чимин. – Поцелуй меня. Хосок улыбается ещё шире и, чтобы выполнить просьбу, наклоняется вперёд, аккуратно, стараясь не давить своим весом, но на расстоянии нескольких сантиметров от чужого лица останавливается: – У тебя же губа разбита. – Это из-за того, что я не умею группироваться, когда падаю, – потупив взгляд, виновато оправдывается Чимин, но сразу берёт себя в руки, идя в нападение: – Ну и что? В конце концов, это всего лишь губа. – Я только волнуюсь, что тебе будет больно, – почти шёпотом произносит Хосок. – Больно будет тебе, если не прекратишь разводить сопли, – обещает Чимин, и сам приподнимается, тут же впиваясь поцелуем. Выходит не по-больничному страстно, жадно и едва ощутимым привкусом крови во рту. Хосоку приходится приложить много усилий, чтобы не увлечься окончательно и отстраниться, возвращаясь обратно на стул – всё-таки сейчас не самое подходящее время. И самого важного он так и не сказал. Он, если честно, не мог произнести этого даже в своих мыслях. Чимин смотрит непривычно серьёзно, хмурится, что тонкая складочка залегает меж его бровей и словно слышит, о чём думает Хосок. И будто вторит в ответ: «Только попробуй». Хосок не хочет пробовать. Узнав, что такое тепло чужих рук по утрам на своих плечах, он больше не хочет пробовать жить – выживать – без этой простой человеческой ласки. Без «Прекрати так часто курить – это же безумно вредно», без мягкого золота рыжих прядей, которые по-настоящему переливаются на солнце, без выжигающей лёгкие страсти, без перехватывающих дыхание поцелуев, без искренности, сквозящей в каждом слове и действии, – порой грубой, резкой, но непобедимо честной, без льющегося по песочной коже лунного света ясной ночью, когда на небе ни одной тучи и только звёзды, звёзды… Хосок не хочет этого больше всего, не хочет быть «без», но он должен. Он просто не может допустить того, что из-за него будет кто-то страдать. Особенно сказочные рыжие принцы, которые совсем не созданы для такой участи. Потому что он не может дать гарантии, что что-то подобное не случится ещё раз, что не будет в сто раз хуже, чем уже произошло – как бы Хосок не старался, он не сможет спрятать Чимина – да и кого угодно, кто мог бы волей судьбы оказаться на его месте – в непробиваемый защитный вакуум. Его маленькое, но такое уязвимое слабое место всегда будет подсвечено точкой прицела снайперской винтовки. Всегда. И он должен остановиться, пока не стало неисправимо поздно. – Мне, наверное, стоит уйти… – хрипло начинает Хосок, не зная куда от внутреннего напряжения деть свои руки – то воротник потрогает, то рукав потеребит, и взгляд никак не может остановить на чём-то конкретном; он ещё выдавливает из себя «потому что», но продолжить ему не даёт решительное: – Только попробуй, – строго говорит Чимин и настойчиво сверлит глазами, заставляя посмотреть на себя. – Только попробуй свалить после всего этого дерьма, – отчётливо цедит он, когда взглядом встречается с угольными зрачками. – Этого я тебе точно не прощу. В Хосоке всё нутро выворачивается, всё хорошее и плохое, правильное и неправильное сливается в один сплошной поток бурной реки, погребающей под собой всё надуманное раньше, в которой больше не было ничего, кроме я сам себе никогда не прощу, если оставлю тебя одного. Чимин улыбается, когда чувствует, как его руку накрывает чужая ладонь. Из-за разбитой губы улыбаться немного больно и неприятно, но очень хочется. Он не думает больше ни о чём – только о длинных пальцах с грубыми подушечками, что гладят его кожу. Чимин лишь просит больше не делать глупостей. Хосок кивает в ответ, мысленно обещая хотя бы попытаться.

«Give it all to you. Letting go of me, reaching as I fall… (I cannot run away, fading slowly)».