Destiny

Чистый кайф проходит очень быстро – доза, которой когда-то (когда-то очень давно, кажется, несколько жизней назад) хватало на целую ночь, сейчас оказывается совершенно ничтожной и бесполезной даже для того, что притупить восприятие действительности. Грубой, мерзкой действительности, её не хочется видеть, не хочется слышать даже мимолётным упоминанием, о ней не хочется читать в книгах – её хочется придушить голыми руками, затоптать ногами ещё в зародыше, вывернуть из себя и больше никогда не вспоминать, но. Чистый кайф проходит очень быстро, унося с собой такое желанное забвение. Сейчас Хосока разрывает в гниющие клочья, рубит на части тупым топором и делит на ноль. Хосок сам – полный ноль, потерявшийся в жалких затянувшихся попытках сравнять реальность с землёй. Облокотившись спиной на холодный кафель, сидящий на полу Хосок рассеянным взглядом упирается в такую же грязную стену напротив: через одну колотая плитка в разводах и серые плесневелые швы между замызганными квадратами снова становятся идеально подходящей обложкой, превосходно описывающей его жизнь. Прибавить к этому трек-лист суицидальных заунывных песен, и получится неплохой перфоманс. В туалет кто-то заходит, на Хосока под ногами не обращает никакого внимания, будто его тут и нет вовсе, и скрывается в последней кабинке. От стенки до стенки – холодная тишина, Хосок отчётливо слышит приглушённый шелест фольги и короткий щелчок зажигалки и отдалённо думает о том, что надо бы встать, иначе его стошнит прямо на пол. Не то чтобы ему не всё равно, но мимолётно забвение выкручивается из него спиральной дымкой, и это именно то состояние, когда невыносимо хреново, но ещё всё помнишь и отдаёшь отчёт своим действиям. Хосок даёт себе ещё минуту (или около того), а потом хватается за край раковины и подтягивается наверх, не без труда поднимаясь на надломившиеся в коленях ноги. Он выпрямляется на долю секунды и тут же сворачивается напополам от резкого головокружения и острой боли где-то в районе желудка – хотелось то ли жрать, то ли проблеваться, то ли сначала одно, потом другое, то ли просто сдохнуть здесь и сейчас. Он весь словно поломанный, надломленный и раздробленный в костную пыль, и требуется не мало усилий, чтобы заставить себя расправить плечи и поднять голову. Пальцы у Хосока длинные, тонкие, как иссохшиеся ветки замёрзшего дерева, когда он упирается ладонями в бортик раковины, чтобы удержать равновесие, они и вовсе похожи на паучьи лапы, оплетающие паутиной безжизненный кафель. Смотря на своё отражение в заляпанном зеркале, Хосок видит такие безжизненные глаза – тусклые, будто затянутые мутной плёнкой, что даже белый свет единственной лампы под потолком не отражается в них холодным бликом. Мыслей о том, чем, проснувшись с утра, заняться, например, через неделю или даже завтра, воспоминаний о последнем разговоре с кем-нибудь – с кем угодно, отпечатков солнечных лучей, звуков промозглого ливня, слов, которые должны были быть сказаны, но так и остались в немом плене, улыбки, когда радостно, или расстроенного взгляда, когда что-то идёт не так, – в них нет ничего. В них нет даже самого Хосока. А вероятность проснуться следующим утром меркнет с каждым днём всё сильнее. Открутив кран с холодной водой, Хосок наклоняется, набирает в ладони и умывает лицо; потом ещё раз, ещё – почти вся вода утекает сквозь неслушающиеся пальцы, и легче не становится совсем. Даже после того, как Хосок забивает на всё и просто подставляет лицо под струю. Мочит чёлку, часть воды заливается за воротник косухи и попадает под футболку – ткань сразу неприятно прилипает к телу. Но желаемого облегчения – да хоть какого-нибудь – это не приносит. Потому что доза была чертовски мала. Не заставивший себя ждать отходняк, скрестившийся с неутихающей ломкой (казалось, стало только хуже), потому что этого было невыносимо недостаточно, вскручивал Хосоку голову, выкручивал руки, ломал запястья и дробил пальцы. Заледеневшими ладонями он ополаскивает лицо ещё раз и выключает воду. Шум бьющего в дно раковины напора исчезает, и снова становится оглушающе тихо. Из дальней кабинки тоже больше не доносится ни звука, и Хосок, если честно, без чернеющей зависти рад, что хоть кому-то сегодняшней ночью удалось достигнуть нирваны. Его самого бы устроило беспросветное забвение. Непроглядное полотно перед глазами, когда впереди тебя, за тобой и везде вокруг только темнота и ничего больше. Ни вспышки света, ни единого звука, ни прошлого, ни будущего – лишь расползающаяся тень, в которую погружаешься глубже с каждым мгновением. Хосок бы хотел утонуть в чёрном океане – холодном, безжизненном, но таком спокойном – и больше никогда не возвращаться. В эту реальность, в этот бар на окраине, где собираются одни отбросы и отщепенцы общества, в этот замызганный сортир, в котором обязательно этой ночью кто-нибудь сдохнет, и в эту жизнь, даже отдаленно её не напоминающую. Тягучие мгновения от дозы до дозы, от попыток заработать денег днём до их растраты по ночам сложно назвать высокопарным словом «жизнь», да Хосок и не пытается – врать самому себе нет никакого смысла, а выгораживаться перед кем-то другим совершенно не хочется, потому что по большому счёту абсолютно плевать, а ещё потому, что не перед кем. Когда Хосок поднимает голову, белый свет лампы бьёт прямо в испещрённые красной сеточкой капилляров глаза – выглядит отвратительно, и Хосок жалеет, что посмотрел в зеркало. Надо сказать, он весь выглядит далеко не самым лучшим образом – посеревшая кожа, заметно осунувшееся в последнее время лицо, глубокие чёрные мешки под глазами, потому что нормально спать он уже давно не может, угловатый скелет с острыми локтями, коленями и полосками выступающих ключиц, потому что есть Хосок тоже не в состоянии, и максимум, что ему удаётся затолкать в себя в течение дня – чашка горького кофе без сахара и сливок. Хосок почти уверен, что ещё немного такой жизни, и сдохшим в сортире бара на окраине города однажды найдут именно его. А ещё в том, что это «однажды» наступит очень скоро. К горлу подкатывает тошнотворный ком, и Хосок вновь наклоняется над раковиной, но ничего не получается, только оседающие горечью на языке позывы и острая боль в животе. Одновременно и хреново, и обидно, что такой жалкий, раз даже проблеваться нормально не удаётся – Хосок оставляет эти бесполезные потуги, сплёвывает – не замечает, что с кровью – и отлипает от холодного бортика, к которому бы сейчас с удовольствием приложился головой. Вот только та и без этого звонко трещит по швам. В разваливающейся черепной коробке быстренько пробегает мысль, что сейчас желание Хосока сбудется, как по заказу, и его приложат если не в раковине, то хотя бы к стенке, потому что развернувшись, Хосок смачно врезается в какого-то проходившего мимо него парня – и вот надо же было ему обернуться именно в этот момент, право слово. Незнакомец сдавленно матерится, отпихивает от себя Хосока, но признаков агрессии более не проявляет, и Хосок, которого ноги не держат и нещадно повело в сторону, приходит к выводу, что парень либо обдолбан, и весь мир ему кажется прекрасным и радужным, либо ему совсем не место в этом баре – добряки не доживают до рассвета или что-то вроде того. Парень скрывается за дверью туалетной кабинки, а Хосок опускается на пол: голова резко начинает кружиться, а в глазах темнеет, и он понимает, что не может даже найти выход отсюда. Незнакомец, в которого врезался Хосок, заканчивает свои дела быстро (вариант с наркоманом становится всё менее реальным), и когда подходит к раковине, то невольно опускает взгляд под ноги: – Ты ещё здесь? – зачем-то спрашивает он, хотя и без этого видно, что да, тот всё ещё здесь, сидит на полу и стеклянным взглядом прошивает стену напротив. – Эй, с тобой всё нормально?.. Какого хрена Тэхён продолжает спрашивать очевидное, он не знает, наверное, просто внезапная встреча с ожившим мертвецом посреди туалета ставит его в тупик и невольно заставляет занервничать. Он моет руки и приседает на корточки, вглядываясь в бледное лицо парня – тот и правда выглядит так, будто умер на прошлой неделе, но по каким-то причинам всё ещё продолжает дышать. Он не моргает и смотрит куда-то сквозь Тэхёна, и от этого взгляда пробирает дрожью и сквозным холодом. – Тебе помочь? – вновь подаёт голос Тэхён. Он, если честно, не надеется, что ему ответят что-нибудь вразумительное или вообще хотя бы что-нибудь, но потом станет очень совестно, если он даже не попытается. Порывы собственного эго или же что-то другое заставляют его поднять руку и коснуться ею чужого лица, Тэхён не разбирает, но почему-то продолжает держать пальцы на щеке парня и обеспокоенно заглядывать ему в глаза. Кожа под невесомым прикосновением отдаёт холодной дымкой и кажется такой… безжизненной, будто под ней кровь не гуляет по сосудам, будто дневной свет не касался её очень давно, будто... Тэхён резко отдёргивает руку и отклоняется назад, потому что парень начинает хрипло кашлять. Сначала он сплёвывает кровью на пол, а потом, будто очнувшись от мёртвого сна, сдавленно шепчет: – Меня сейчас стошнит… – и закрывает ладонью рот, поднимая на Тэхёна глаза. Тэхён на секунду застывает. – Блять, – запоздало соображает он и встаёт на ноги, поднимая парня за собой и таща к ближайшей кабинке. После нависания над унитазом Хосоку становится заметно легче. Прочистив желудок, он обессиленно опускается на колени и облегчённо выдыхает, прикрывая веки. Во рту всё ещё стоит неприятный фантомный привкус, но ему, кажется, действительно стало лучше. Хосок не сразу вспоминает, что он здесь не один. Открыв глаза, он оборачивается и видит позади себя облокотившегося плечом о распахнутую дверцу кабинки парня в широкой толстовке и натянутым на голову капюшоном. Тот стоит, сложив руки на груди, и тоже смотрит на него. – Спасибо, что помог, – говорит Хосок. – И извини за… это. – Забей, – промолчав какое-то время, отвечает парень и отлипает от дверцы, протягивая руку: – Пошли отсюда. Стрёмное место. Именно тогда Хосок впервые ему улыбнулся.

__

После внезапного звонка Намджуна проходит какое-то время, но странное въедливое, будто зараза, чувство никуда не исчезает, и от спутанного комка мыслей в голове, который никак не удавалось ухватить за ниточку и развязать, Тэхёна отвлекает только дверной звонок и осознание того, что он сейчас наконец-то поест. Он выскакивает в коридор, и уже буквально через пару минут в его руках покоится горячая и ароматная коробка с пиццей – Тэхён отдаёт курьеру деньги за доставку и невольно втягивает носом божественный букет пепперони, плавленого сыра и зелени, покрывающий тонкую корочку свежего теста. Тэхён уже почти захлопывает дверь, как вдруг на лестничной площадке появляется, будто притянутый на запах еды, Хосок. Он довольно лыбится, когда видит то ли друга, то ли коробку пиццы в его руках, и вваливается в квартиру, едва не снеся Тэхёна с ног. Тот не обращает на это особого внимания – у Хосока вообще иногда дикая несогласованность с собственной координацией, особенно по утрам или когда выпьет. Сначала всё в порядке, а потом его ноги словно говорят: «Мы устали немного, давай как-нибудь сам», и Хосока лбом тянет в ближайший косяк. Но когда Хосоку не удаётся довольно долго развязать шнурки на кроссовках, Тэхён заметно нахмуривается. Когда у Хосока, забившего на шнурки, не получается выбраться из рукава куртки, Тэхён откладывает пиццу и подходит к нему. Он хватает парня за воротник, встряхивает, заставляя на себя посмотреть – Тэхён не произносит ни слова, но молчит так грузно, так давит этой тишиной, что Хосок и правда поднимает голову, даже не пытаясь выбраться из захвата. Он по-тупому улыбается и говорит: – Привет? А в следующее мгновение его сносит мощным ударом в челюсть. Хосок мешком валится на пол, рукой машинально хватается за подбородок и будто моментально приходит в себя. – Ох, ебать… – выдыхает он, языком проверяя сохранность передних зубов. Ещё бы – удар у Тэхёна поставлен что надо. – За что?! Вскрик выходит каким-то обиженным, но взгляд Тэхёна не теплеет ни на градус. Он смотрит всё так же хмуро, густо дышит и кажется, что вот-вот врежет ещё. И может именно поэтому Хосок невольно дёргается, когда тот опускается на пол рядом с ним, но Тэхён лишь хватает его за плечи и почти срывается на крик: – Ты что-то принял?! Хосок чувствует, как Тэхёна начинает трясти – то ли от злости, раздражения, чужой глупости, то ли от чего-то ещё (Хосок, если честно, не в том состоянии, чтобы безошибочно определять эмоции и их оттенки), как из-за рук Тэхёна на его плечах начинает трястись он сам, и как его сейчас вырвет – ещё потому, что нехило так припечатали по роже, и в голове всё встряслось и смешалось в одну кучу. Хосок вяло пытается отпихнуть друга от себя, но выходит, мягко говоря, хреново, и тот ещё сильнее вцепляется ему в куртку. – Хосок, – цедит Тэхён. – Что ты принял? – по слову холодно произносит он. Естественно, Тэхён не слепой и просто не мог не заметить ненормально расширенные зрачки парня. Естественно, за столько времени знакомства, в котором было буквально всё, Тэхён не смог бы не отличить улыбку нормального Хосока от кривой улыбки Хосока, обдолбавшегося где-то на стороне. Потому что Тэхён знает, как никто другой, как выглядит Хосок, когда находится под кайфом. Сейчас тот был во вполне адекватном сознании, а значит, принял не так много, но Тэхён всё равно был невероятно взбешён. – Ты охуел?! – окончательно утратив напускное спокойствие, извергался бранью и лавой он. – Ты совсем уже крышей поехал, Хосок? Какого… – Всего пара таблеток! – взрывается тот. – Не устраивай из-за этого трагедию, – шипит Хосок и отцепляет от себя руки парня. – Как будто, блять, что-то ужасное случилось. Тэхён удивленно вытаращивается на него и даже проглатывает это своё возмущённое «какого хера?». – То есть, ты считаешь это нормальным? Хосок морщится и, неловко орудуя конечностями, поднимается с пола. Настроение, знатно улучшившееся после пары колёс, снова свалилось к отметке «нормально», и улыбаться больше как-то не хотелось. Хосок, может в чем-то, конечно, и идиот, но Тэхён тоже хорош и явно сгущает краски. – Я не слечу с катушек из-за двух таблеток. Наконец, стащив с себя куртку и обувь, Хосок проходит вперёд. Его ещё немного ведёт, но видимо удар в челюсть был действительно отрезвляющим. Тэхёну очень хочется прописать ему по тупой роже ещё пару раз для профилактики и лучшего понимания. – Ты уже слетаешь, Хосок! – надрывисто бросает он в спину. И Тэхён выплёвывает это с такой внутренней злобой, с такой обидой в голосе, которую даже не пытается скрыть, он словно одной этой фразой говорит: «Как ты можешь? Неужели все усилия были напрасны? Какого чёрта ты творишь, Хосок? Неужели ты забыл?» – и не собственное заигравшееся эго толкает его на это, Тэхён по-настоящему чувствует, будто ему отвесили увесистую пощёчину. Потому что неужели всё и правда было зря? Хосок останавливается в дверном проёме кухни. Он на короткое мгновение закрывает глаза и делает глубокий вдох, а в голове неуёмно крутится что-то ему сложно, что ему порой, блять, реально сложно, но даже в мыслях это звучит, как жалкая попытка оправдаться, и поэтому вслух Хосок говорит: – Всё будет в порядке, Тэхён. Правда. А ещё потому, что он, конечно же, ничего не забыл. Тэхён всё ещё смотрит серьёзно, испепеляюще, но уже без прежнего взрыва – Хосоку хочется верить, и у Тэхёна, на самом деле, нет повода, чтобы не доверять его словам. Слепая надежда на лучшее – глупая и отчаянная – или же он действительно позволил себя убедить: взгляд Тэхёна заметно расслабляется, но он не упускает возможность тыкнуть в друга пальцами, мол, я слежу за тобой, многозначительно зыркнув при этом. Хосок, обернувшись, благодарно улыбается и тут же начинает водить носом – улавливает дотянувшийся до него запах свежей пиццы. – Ты такая хорошая жена, – мурлычет он. – Даже об ужине позаботился, – и, избегая ещё одного удара в челюсть от невпечатлённого искренними комплиментами Тэхёна, быстренько ускакивает подальше. – Я, кстати, нашёл деньги, так что можешь отдать их Намджуну и расслабиться, – причмокивая и жуя кусок пиццы, кричит Хосок уже с кухни. – Ага, нашёл деньги и расслабился сам, – саркастично отмечает из коридора Тэхён. На невнятный вопрос: – Что? Не слышу, чего ты там бубнишь. Он только вздыхает и, выключив свет, тоже идёт на кухню. – Не подавись, говорю. Предостережение, надо сказать, не лишнее, потому что Хосок начинает рассказывать какой-то забавный случай, произошедший сегодня, сам же ржёт и чуть ли не давится попавшим не в то горло куском пепперони. Тэхён закатывает глаза и увесисто стучит ему по спине – больше пользуясь случаем, чем ради реальной пользы. Хосок ржать не перестаёт, хрипит «спасибо» и откусывает ещё. И лыбится он так довольно, трещит, не переставая, что Тэхён так и не решается испортить ему настроение, сказав про звонок Намджуна.