Destiny

Всем, что у него теперь осталось, были мысль о том, что происходящее – ложь, и разбитое отражение в целом зеркале. (если это всего лишь сон, то почему шрамы тогда настоящие?).

Чимин просыпается посреди ночи то ли от того, что резко потянуло прохладой, то ли из-за того, что рядом вдруг не находится острого плеча, в которое можно ткнуться носом и благоговейно сопеть дальше, – просыпается и удивляется, потому что: квартира Хосока, кровать Хосока, а самого Хосока под боком отчего-то нет, хотя Чимин совершенно точно помнит, что засыпал, закинув на него ногу. Развеев частым морганием остатки липкого сна, Чимин прислушивается и улавливает краем уха, не спрятанного подушкой, приглушённый шелест воды, доносящийся из-за приоткрытой двери спальни. Он ждёт какое-то время, возится на кровати, переворачиваясь с боку на бок, но без удобного Хосока, на которого без зазрения совести можно уложить свои мешающиеся конечности, ничего не выходит, а ещё Чимину кажется, что тот уже слишком долго находится в ванной, поэтому он откидывает одеяло и поднимается, решая проверить. Чимин не стучится – ну чего он там не видел, право слово? Да и глубокая ночь – не время для проявлений вежливости и воспитанности; распахнув дверь, Чимин на секунду зажмуривается из-за яркого белого света, ударившего в глаза, а потом заглядывает внутрь. Чимин хочет спросить какого, собственно, хрена происходит и вообще – и даже рот почти открывает, но «куда ты делся?» так и остаётся на кончике языка, потому что он видит перед собой сгорбленную спину склонившегося над раковиной Хосока, а ещё полотенце, которое тот прижимает ко рту, и это всё как-то не располагает к выяснению отношений. Чимин шумно сглатывает (чувствует, как мгновенный ледяной страх будто молнией простреливает грудь) и подходит ближе. – Что с тобой? – не на шутку разволновавшись, спрашивает он и наклоняется, пытаясь заглянуть парню в глаза. – Тебе плохо? Хосок едва заметно вздрагивает, когда прохладная ладонь ложится на его голое плечо, но скорее не от холода, а от неожиданности, словно и вовсе не слышал, как Чимин зашёл в ванную, и мотает головой. Он мысленно проклинает себя, потому что нужно было, блин, вести себя тише, чтобы Чимин не проснулся, не пошёл за ним и, чёрт возьми, чтобы не видеть это искреннее беспокойство, смешанное с неподдельным страхом, в его янтарных глазах. Хосок чувствует себя невыносимо дерьмовым, когда заставляет кого-то – его – волноваться за свою жалкую, совсем не стоящую такого внимания шкуру, и даже внезапно прорезавшаяся боль с правой стороны груди не доставляет ему столько дискомфорта, как мысль о том, что он опять облажался. Отчего-то оказаться слабым перед Чимином для него было невыносимее всего. Тот слишком много волнуется, принимает близко к сердцу, хотя, конечно, не показывает этого и всячески отрицает сострадающую всему живому природу своей души, но Хосок-то знает, что на самом деле прячется за напускной маской холодной отчуждённости, безразличия и превосходства. Знает и поэтому снова допустил промах. Он сдавленно кашляет в полотенце, а взъерошенный Чимин хныкающим скулежом тычется ему под лопатку: – Хосо-о-ок… И в этом так отчётливо звенит: «Скажи же хоть что-нибудь». Хосок и правда, кажется, молчит уже слишком долго. – Всё нормально, – наконец отмирает он. – Наверное, просто съел что-то не то. Чимин приобнимает со спины, сводит брови и выглядывает из-за плеча, всматриваясь в глаза хосокову отражению в зеркале, – не верит, потому что в предрассветные четыре утра люди обычно не торчат в ванне, когда всё нормально, но очень хочет верить и только качает головой, щекой прижимаясь к острой лопатке. Хосок холодный, остывший, и его невозможно хочется согреть. – Пойдём спать, – глухо отзывается Чимин, губами касаясь оголённого плеча. Хосок сходит с ума. Окончательно, бесповоротно и с единственной точкой на финише – у меня было всё, чего только можно желать. «Было», потому что ничего не вечно, а светлые вспышки в конечном счёте так и остаются секундным озарением чёрной пустоты. Хосоку хочется утонуть, остаться там навсегда, в той тьме, где нет ничего дальше вытянутой руки, зато рядом, что даже тянуться не нужно, у него будет всё. У него будут тёплые объятия, ласковые ладошки (правда, совсем-совсем ладошки, такие с маленькими, аккуратными пальцами, безумно мягкими подушечками и пропитанные концентрированной нежностью), будут губы-бантики, оседающие невесомым поцелуем на виске, браслет на чужом запястье, который вечно царапает в самый неожиданный момент, но который отстань, я его не сниму, он же классный. И ничего ты не понимаешь. А потом заливистый, звонкий, как тысячи колокольчиков, смех. Хосоку из-за него даже нравится ничего не понимать. А ещё, в той непроглядной тьме, обязательно будет пойдём скорее спать, потому что без тебя мне совсем не спится и такое согревающее, электрическим разрядом пробивающее кончики пальцев не заставляй меня волноваться за тебя. Хосок видел темноту; и пустую, и безысходную, и холодную, и разожжённую до адского пламени – разную, но эта была бы его самой любимой.

Мы не должны были встретиться, но раз так случилось, то давай останемся здесь навсегда?

– Хосок… – Иди, я сейчас приду. Чимин прищуривается, но, в конце концов, отлипает и, пробурчав: «Быстрее», послушно уходит в комнату, оставляя Хосока одного. Уперевшись рукой в раковину, Хосок на короткую секунду закрывает глаза – дышит глубже и старается вернуться в состояние стабильной нормы. Что с ним за хрень такая, он понятия не имеет, но кажется, что боль в груди (странная и внезапная, какой раньше не было) медленно, но верно стихает. Он вздыхает и, бросив полотенце в корзину с грязным бельём, покидает ванную. Ведь в комнате его ждёт самое лучшее обезболивающее; рыжее, как летнее солнце, и такое же невероятно тёплое. На скомканном полотенце остаются тёмно-алые разводы. // У Чимина «никогда» в геометрической прогрессии множится на «здесь и сейчас», и он совершенно не знает, что с этим делать, принимать или отталкивать – и нужно ли вообще делать хоть что-то или можно притвориться дураком, который «ничего не вижу, ничего не слышу». Чимин не имеет привычки вставать посреди ночи, терпеть не может разговаривать с кем-то, если очень хочется спать, потому что бесит, раздражает и отстаньте вы все от меня, бога ради. Но сейчас он встаёт, разговаривает, жмётся, как самый ласковый зверь, и совсем не чувствует себя уязвлённым. Чимин никогда – абсолютно – не думал, что лежать вдвоём на односпальной кровати может быть намного удобнее, теплее и счастливее, чем завернуться в кучу пуховых одеял, окруженный отчуждённой пустотой. Но он лежит, складывает на Хосока ноги, руки, носом утыкается в шею или плечо и дышит истинным комфортом, граничащим с блаженством. Чимин никогда (почти, по правде говоря, но старается возвести это в абсолют) не пьёт кофе, потому что вредно для здоровья и не очень симпатично для кожи и зубов, а иногда быть рекламным лицом ему нравится и бросать это дело он пока не собирается, но в последнее время он с наслаждением втягивает аромат кофе, приготовленного Хосоком, и слизывает горьковатые нотки с его губ. Чимин никогда даже не думал, что самое странное, неловкое и идиотское знакомство в его жизни станет неотделимой её частью. А ещё Чимин совершенно точно никогда и никому с неподдельной искренностью и без капли лжи не говорил, что... – Ты мне нравишься. Он почти беззвучно бормочет это в подушку, но лежащий рядом Хосок всё равно слышит. Слышит и невольно улыбается в темноту, потому что Чимин правда никогда-никогда. Но разве так уж необходимы ли слова, когда есть красноречиво алеющие щёки, трепетно подрагивающие ресницы, я, конечно, очень обижен, но, может, обнимешь меня уже, тормознутый мудак?, когда нет никакой разницы рассвет за окном или глубокий вечер, когда хочется не только брать, но и бесконечно отдавать, отдавать всего себя без остатка и не чувствовать при этом, будто что-то безвозвратно потерял, потому что лучше, чем в этих руках, части тебя уже нигде не будет. Но когда вот так трепетно жмутся, кусают губы и признаются – в этом, кажется, прячется маленькая жизнь. Доверенная, преданная и врученная, как хрупкий цветок. «Я говорю это, потому что знаю, что ты сможешь его сберечь». Хосок переворачивает на бок и пытается обнять парня, но Чимин отбрыкивается и прячет залитое румяной краской лицо за углом одеяла – он ещё никогда не ощущал себя настолько неловким, нескладным и внезапно стеснительным, вроде: «Забраться полуголым на барную стойку – пожалуйста, но обнажить перед кем-то свои настоящие чувства – господи, нет-нет-нет, лучше застрелиться». – Отвали, – ворчит Чимин, когда бессовестно лыбящийся Хосок наваливается на него всем телом. Тот отрицательно мотает головой: – Хочу обниматься. – А я не хочу, – гнёт своё Чимин и даже пытается отвернуться, но кровать и правда узкая, а ещё Хосок жмёт его со всех сторон, так что у него ничего не получается. – Какая наглая ложь. Чимин отпихивается больше для вида, а когда Хосок с таким видом, будто задумал какое-то непотребство, ладонями залезает ему под спину, гладит лопатки и пальцами пересчитывает рёбра, то сил сопротивляться уже совсем не остаётся. И, если честно, совсем не хочется. Чимин засыпает быстро, практически моментально, нагло разваливается и раскидывает руки в стороны, а вот к Хосоку сбитый сон возвращался куда медленнее, что даже заманчивое мерное сопение сбоку не помогало задремать. Он старательно прислушивается к ощущениям в собственном теле и никак не может понять – боль действительно прошла или это он заставил себя не чувствовать её? Или может ему вообще всё это приснилось? А ещё, может, он лунатик или что-то вроде того? Внезапно завозившийся Чимин пихает его локтем в бок, переворачивается на живот, укладывая взъерошенную макушку на грудь парня, и словно выбивает из головы такие ненужные сейчас мысли. Хосок не удерживается и невесомо проводит рукой по его волосам, да так и оставляет ладонь на мягких рыжих прядях – знает, что Чимин спит всегда крепко и всё равно от этого не проснётся. Перед тем, как закрыть глаза, Хосок бросает короткий взгляд на светящиеся цифры электронных часов. Время почти ровно четыре утра, и Хосок хмурится, потому что не припоминает, чтобы Тэхён, всё ещё не вернувшийся домой, говорил ему про какие-то дела до поздней ночи. И это кажется как минимум странным.

__

В первый и последний – до этой самой минуты – раз в полицейском участке Тэхён оказывался, когда ему самому было лет одиннадцать (воспоминания со временем словно покрылись защитной плёнкой). Тогда он, укутанный поверх пижамы в большую для худенького мальчишеского тела куртку одного из офицеров, много плакал – слёзы катились по опухшим раскрасневшимся щекам сами собой – и всё ещё чувствовал в носу стойкий фантомный запах гари, тянущего отчаяния и горькой боли, пока все вокруг бегали, суетились и решали, что делать дальше с мальчиком, который остался совсем один. Картинки прошлого смутно встают перед глазами Тэхёна, но он совсем не хочет их видеть, не хочет ничего вспоминать и снова латать вскрывшиеся раны; на секунду он крепко зажмуривается и невольно стискивает ладони в кулаки – наручники звонко брякают о металлическую спинку неудобного стула, к которому Тэхён был пристёгнут одной рукой, и за это следователь награждает его прищуренным взглядом, словно дающим понять: «Только рыпнись отсюда, и тебе не поздоровится». Тэхён и не собирается, в общем-то. Какой в этом смысл? Даже если получится избавиться от наручников, уложить грузного служителя закона на лопатки, дать дёру из комнаты для допроса, то дальше коридора, кишащего охраной, он всё равно не убежит, а Тэхён может и не был самым умным, но добровольно усложнять себе существование не хотел. Ему и так, похоже, не светит ничего хорошего. Следователь, которому было поручено провести допрос, до этого бродивший вдоль маленькой комнатки из угла в угол, останавливается около стола и, сложив руки на груди, вперивается в Тэхёна недовольным взглядом: – Ладно, можешь продолжать молчать, твоя песенка всё равно уже спета. Доказательств более чем достаточно, – похоже, что мужчину действительно уже порядком достал подозреваемый, что словно в рот воды набрал, и из которого за всё это время не удалось вытянуть ни одного дельного слова. Судя по напряжённому лицу, его терпение было на исходе, и он намеревался расправиться с этим делом как можно скорее. А Тэхён молчал не потому, что просто хотел молчать, а по большому счёту потому, что даже не знал, что и сказать. Разумеется, он осознавал, из-за чего сейчас сидит в полицейском участке, прикованный наручниками к стулу. Рано или поздно то, чем он занимался, могло привести к подобному развитию событий – разве что, Тэхён не думал, что за содеянное придётся ответить так скоро. Незарегистрированное оружие, сбыт наркотиков, несколько висяков за плечами и нелегальная деятельность в целом вполне себе объясняли его присутствие здесь, но больше всего Тэхёна коробило не это, а тот факт, что его попросту слили. Ну, вроде, попадись он сам, было бы не так обидно. Или хотя бы знай он причину, по которой от него избавились, как от ставшей ненужной охотничьей собаки. Осознание предательства пришло не сразу, но ударило резко, метко, будто выпущенной из лука стрелой с ядовитым наконечником. И теперь в его голове было всего два вопроса – «за что?» и: – Достаточно… для чего? Полицейский криво ухмыляется и будто специально молчит, растягивая неизбежное. Он собирает бумаги на столе в ровную стопочку, ставит на самом верхнем листе свою подпись небрежным росчерком и, прежде чем покинуть допросную, произносит то, от чего у Тэхёна леденеют пальцы: – Для вынесения обвинений, конечно. Допрыгался ты, парень. //

В идеальном мире буду неидеальный я и самый прекрасный ты.

Всего пара дней, как Тэхён находится в камере под ярлыком временного ареста до выяснения обстоятельств, но по ощущениям кажется, будто он целую вечность провёл в этих мерзких серых стенах, и жизни до нет и никогда не было. Кошмары, казалось, уже забытые, снова возвращались, стоило только хотя бы на короткую секунду прикрыть глаза – в них разрастался пылающими языками огонь, обжигающий, беспощадный, он охватывал тело, застревал в горле и не позволял сделать ни единого вдоха, а сквозь снопы летающих горячих искр, спрятавшись, высовывалась непроглядная холодная темнота, льдом своих длинных щупалец оставляющая синеющие ожоги, расползающиеся по рукам паутинками набухших вен. Растворившись в смятой пелене сновидений, Тэхён словно видел себя со стороны – разъеденное, будто червями, покрытое влажными, сочащимися гноем ожогами тело, лицо и даже кончики пальцев, опалённые ресницы, переплетения взорвавшихся полосок вен, растекающиеся по рукам остатками воспоминаний – чернеющая сапфирность бывших улыбок, услышанных слов, тепла летнего дождя, под которым так здорово бегать босиком, карандашных набросков, рассказов о далёких странах до самой поздней ночи, когда на узкой кровати тесно, но под одним одеялом уютнее стократ… Я не урод, это ты сделал меня таким… Но, как ни казалось странным (или наоборот это было настолько очевидно, настолько естественно и… обычно? Что даже мысли об искусственности производимых дум не возникало), обвинения в Тэхёне не было ни на долю от того, что вообще в нём существовало. Сложно, невозможно и, если честно, совсем всё равно, почему всегда складывается так, что он просто не может хоть раз почувствовать себя несправедливо уязвлённым – вроде, переложил вину за содеянное на другого, и самому сразу станет легче. Но то ли перекладывать было не на кого, то ли кандидаты всё не те, но, если честно, виноватого можно найти всегда, а Тэхён просто слишком… глуп? Или это то самое состояние, что приравнивают к глупости бесконечно, безотступно, совершенно безвозвратно… влюблённых? Какое пустое слово. В нём же, в действительности, не было ни капли того, что так хотел найти в себе Тэхён, – объяснения или хотя бы весомой причины, по которой с каждым днём всё сильнее весь мир неотвратимо сужается до размеров крохотной точки, сосредоточенной в одних единственных руках. В руках, в которые, закрыв от накатывающей неги глаза, так хотелось уткнуться щекой, бережно гладить каждый миллиметр ладони, целовать пальцы с таким наслаждением, что будет просто невозможно остановиться, отпустить и жить дальше так, словно ничего не случилось. Ничего. Всего лишь рассудок в обмен на твою мимолётную улыбку... Вязкую дрёму на мелкие осколки разбивает резкий грохот железного замка. Тэхён подрывается на койке и ошалело хлопает глазами, пытаясь прийти в себя после короткого забытья и понять, что вообще происходит. То, что его просят на выход, до Тэхёна доходит не сразу (и его можно понять, за все эти дни и до сих пор его ни разу не выпускали из камеры), он тупо моргает, все ещё пытаясь проснуться, и пялится на здоровяка-охранника в дверном проёме. – Шевелись давай, – грубо басит тот и словно специально стучит связкой ключей по металлическому косяку – громкий звон врезается в голову раздражающей резью. Тэхён тормозит нещадно, потому что не понимает – зачем? – а ещё обрывочный сон оказался предательски густым и крепким, что окончательно избавиться от его липких лап всё никак не удавалось. Вот только у мужчины, видимо, терпения, как у Тэхёна понимания, куча своих не вдохновляющих особой привлекательностью забот, что он под локоть хватает парня и буквально вытаскивает в коридор. – Что? Куда?.. – только и выдавливает из себя Тэхён. Толкнув лицом к стене, охранник заводит его руки за спину и щёлкает на запястьях наручниками; Тэхёну кажется это даже забавным – тот факт, что кто-то может подумать, предположить, что у него получится далеко убежать, не будь на его руках металлических оков. – К тебе посетитель, – хмыкает мужчина и ведёт вперёд по коридору. На протяжении всего недлинного пути до комнаты для встреч Тэхён мысленно перебирал варианты того, кто может его там ждать, – не сказать, что набежало очень много, но все версии были какие-то нереальные и, по правде говоря, высосанные из пальца. Тэхёну, если честно, очень хотелось увидеть Хосока. Просто потому что это Хосок, и он обязательно знает, что нужно делать; сообразит, придумает выход, выкрутится даже из самой глубокой задницы, а ещё скажет что-нибудь невозможно утешающее – что-нибудь, что умеет говорить только Хосок. Но если тот окажется в полицейском участке, то очень быстро займёт соседнюю от Тэхёна камеру, и никто никому уже не сможет помочь. А безрассудность нужно уметь отделять от реальности, которая, к слову, – всегда худшее из возможного. Подойдя к нужной комнате, охранник распахивает перед ним дверь. Тэхён так и застывает на пороге, не в силах сделать шаг навстречу. Навстречу неизбежному кошмару. «Вот дерьмо», – единственное, что проскочило в голове Тэхёна в эту самую длинную секунду в его жизни. Мгновение, когда глаза в глаза. Ведь Чон Сынхун ещё никогда не удостаивал его личным визитом. И вряд ли от этого можно было ожидать чего-то хорошего. Когда охранник покидает комнату и закрывает за собой дверь, мужчина смотрит на Тэхёна и коротким кивком указывает на стул: – Присядешь? – и звучит это отнюдь не как просьба. Вообще, Тэхён бы куда с большим удовольствием присел на электрический стул, чем на тот, что стоит через стол от его босса, но повинуется, потому что, по большому счёту, какой у него есть выбор? Тэхён отчего-то, когда садится, старается не делать лишних движений, не шуметь наручниками о металлические прутья спинки стула и даже взгляда не поднимает, вперивая его в расцарапанную поверхность стола. Сынхун молчит ещё с какое-то время, смотрит так пристально, что Тэхён осязаемо чувствует на себе его свинцовый взор, а потом (ухмыляется, кажется?) заговаривает вновь: – Не думал, что наша личная встреча будет такой. Тэхён буквально давится на автомате осевшим на язык: «Да нихуя себе, вот это новость? А-то я же как раз этого и ожидал», потому что вовремя вспоминает, кто перед ним. Чон Сынхун умеет наказывать неверных, как никто другой, а Тэхёну попросту ещё есть, что терять. Пусть оно там, далеко, что даже протянутой рукой не достать, но оно есть, даже если он сам тут, в абсолютной, беспросветной заднице. – Наверное, тебе очень интересно, почему ты здесь? – ухмыляется мужчина, когда Тэхён наконец поднимает на него глаза. Загнанной в угол дрессированной собакой так легко управлять. – Ты хорошо работаешь, Ви, к этому у меня нет никаких претензий, – продолжает босс и залезает ладонью во внутренний карман пиджака. Он достаёт оттуда фотографию и выкладывает её на стол: – Но я очень не люблю, когда встают у меня на пути. Тэхён вопросительно сводит брови – когда это он, чёрт возьми, умудрился перейти дорогу? Делал всегда, что велят, и особо не отсвечивал. Подавшись вперёд, он смотрит на фотографию. На ней солнечный осенний день, зелень листвы и парковая дорожка, по которой идут два человека – он сам и… Нет. Только не это. У Тэхёна начинают дрожать руки, что слышно, как звенят наручники за спиной, а к горлу подступает тошнотворный ком. Он смотрит на снимок, а в глазах словно битым стеклом набито, в груди наливается свинцовая тяжесть и очень хочется сдохнуть. На фотографии Тэхён, который что-то, видимо, рассказывает, даже руками показывает и выглядит невероятно счастливым, и идущий рядом с ним улыбающийся Чонгук, искренняя улыбка которого сейчас вскрывает лёгкие настоящему Тэхёну, сидящему за столом. – Ты же знаком с моим сыном? Тэхён пересиливает себя и отрывается от фотографии. Что? – И, судя по всему, очень неплохо. Чонгук ведь не слишком дружелюбен с чужими, уж мне ли не знать. Реальность бьёт Тэхёна несокрушимым ударом под дых. Та, в которой у него были пистолеты за поясом джинс, наркотики, которые нужно толкнуть, пара вынужденных выстрелов за плечами, металлические наручники, вой полицейских сирен вплотную смешивается с реальностью, в которой должны были оставаться только смятые простыни, обещания, которые навсегда, рассвет, разделённый на двоих, долгожданные встречи и электрические разряды в кончиках пальцев от горячих прикосновений, и на Тэхёна обрушивается лавина растрёпанных чувств, словно силой выпотрошенных из его груди, всё сливается в одну кучу, и одно больше не отличается от другого. Ты не можешь существовать в двух вселенных и думать, что так будет всегда. Они обязательно столкнутся. И тогда будет катастрофа. Тэхён выдавливает из себя набор хриплых нечленораздельных звуков, а мужчина только усмехается на это. – Всё равно не понимаешь? Он подаётся вперёд и двумя пальцами подцепляет фотографию. – Я ничего не имею против тебя, но я не намерен рисковать верностью и доверием своего сына из-за какого-то мальчишки, – не отрывая взгляда от дрожащих тёмных зрачков, с неподдельной сталью в голосе произносит Сынхун и, взявшись за два уголка снимка, медленно разрывает фотографию пополам. Он словно говорит: «Чонгук узнает, когда придёт время». «А не когда ты проболтаешься ему». Тэхёну, очевидно, потребуются дни и недели, чтобы осознать – принять – происходящее, которое есть и которое было всегда, это он, как последний дурак, думал, что сможет перехитрить неминуемое, но всегда будет кто-то умнее, ловчее и на шаг впереди, и сейчас же у него одно находит на другое и ну это же шутка такая, да? – Почему бы тогда просто не избавиться от меня? – сипит Тэхён севшим голосом. Он теряется в ощущении мира, тот кажется ему мучительно незнакомым; его собственная вселенная предательски жжётся, вспыхивает искрами огня, когда Тэхён на последнем издыхании пытается ухватиться за её край обугленными пальцами. Едкости в полуулыбке босса больше, чем в яде гремучей змеи. – Ты ещё можешь пригодиться. Моя маленькая дрессированная собачка. Если до этой секунды у Тэхёна были хоть какие-то надежды, слабые, эфемерные, но в них так хотелось верить (наверное, он всё-таки невыносимый глупец), то сейчас даже самая реальная лопнула перед ним, как раздувшийся мыльный пузырь. Чон Сынхун застёгивает пуговицу на пиджаке и проводит ладонями по ткани, словно отряхивая её от невидимой грязи. Не стоит даже сомневаться, что сама мысль о нахождении в подобном месте ему отвратительна. – Ты уж извини, на суд не приду – дел невпроворот, знаешь ли. Но совсем без внимания я тебя не оставлю, не переживай. Мужчина отодвигает стул и встаёт, а Тэхён поднимает на него непонимающий взгляд. Будто того, что с ним произошло за всё это время, недостаточно для того, чтобы он начал нормально спать по ночам. Будто этого недостаточно, чтобы, наконец, оставить его в покое и просто позволить существовать на метрах своего собственного пространства, где тепло, спокойно, и кошмары не выжигают лёгкие изнутри. И разве право на мерное дыхание нужно заслужить? Тэхёну хочется кричать в голос, рвать глотку до крови, но он словно немеет, а перед глазами всё начинает плыть, когда босс говорит: – Заседание не сможет пройти без самого важного свидетеля. Ты же будешь рад увидеть его? Чон Сынхун не дожидается ответа – он ему никогда не был нужен, – стучит костяшками пальцев в дверь, чтобы охранник открыл замок, и когда тот звонко щёлкает, покидает комнату, оставляя парня одного. Ты же будешь рад увидеть его, Тэхён? Внутри что-то окончательно обрывается.