Destiny

Тэхён никогда даже не думал, что всё закончится вот так – на шести квадратных метрах угрюмых бетонных стен временной камеры, что очень скоро, после суда (в чём Тэхён не сомневается) сменятся на те, в которых ему придётся провести сотни дней, часов, минут и бесконечных секунд наедине лишь с грязью и мусором в своей собственной голове. В том, что ему в висок можно вбить гвоздь, и ничего важного от этого не потеряется, Тэхён не сомневается тоже. Сознание нещадно дробит и крошит на ломаные кусочки мысль, так некстати вылезшая наружу, что у него было всё, а в один момент не стало ничего. Будто по щелчку пальцев или кто-то нажал на кнопку выключателя; ради веселья, быть может, шутки – ну смотри же, смешно ведь? Почему ты не смеёшься? – но Тэхёну отчего-то совсем не весело (наверное, у него просто странное чувство юмора). То, что проблема сидит в нём самом, Тэхён, безусловно, положа руку на сердце, признаёт, потому что такая очевидная истина понятна даже для него, совсем не блещущего умом и сообразительностью. Вероятно, это тоже одна – и далеко не самая ничтожная – из причин того, что последние две недели он проводит («проживает» слишком громкое слово для подобного существования), как загнанная в мелкую железную клетку помойная крыса, которую почему-то никак не могут придавить грузным ботинком, а издевательски продолжают наблюдать, как она сама загоняет себя до смерти. Тэхён же гоняет по кругу одни и те же мысли и, кажется, медленно сходит с ума. Государственный адвокат, приставленный к нему, видимо, просто для галочки и потому что так надо, выбивает для Тэхёна возможность сделать телефонный звонок. Когда мужчина в засаленном пиджаке и разрастающейся с немыслимыми темпами лысиной на затылке вновь посещает его, копается в принесённых бумажках и важно сообщает об этом, Тэхён его особо не слушает (какой в этом смысл?) и отрицательно качает головой. Потому что, по большому счёту, ну а кому ему звонить? Он, конечно же, всё ещё нестерпимо хочет услышать голос Хосока, его утешающий, будто Тэхён пришедший с повинной маленький нашкодивший мальчик, тембр и, может, совсем не правильные, но нужные, оседающие в груди тёплым налётом слова, но он также всё ещё помнит, что не может, не имеет права рискнуть, подставить под удар и потянуть друга за собой на самое дно. То, что вот это – самое дно, даже не подлежит сомнениям. Но когда адвокат уже собрался уходить, Тэхён вдруг окликает его и говорит, что он всё же хочет позвонить. Он просто вспомнил ещё одного человека, от которого неуловимо и совершенно необъяснимо веет утешающим теплом. // Чимин лежит на диване, висит вниз головой, задрав ноги на спинку, и щёлкает на вытянутой руке пультом от телевизора, прогоняя каналы уже по второму кругу – ждёт Хосока, который ушёл по делам, и мается от безделья, потому что ему самому идти никуда не нужно (а ещё, кажется, некуда вовсе), и как-то так сложилось, что в этой квартире он проводит времени теперь больше, чем в собственном доме. Родители никогда не душили его чрезмерной опекой, вниманием и даже не ограничивали в свободе действий, балуя своё радующее глаза и трепетные сердца лучезарное чадо, но участившиеся в последнее время вопросы вроде «где ты был?» и «почему так поздно вернулся?» раздражали с каждым разом всё больше, будто Чимин так и остался маленьким ребёнком, который и шагу не может ступить без чьей-либо помощи, и потому возвращаться домой хотелось всё меньше. Эгоистичные порывы что-то доказать миру пригвоздили Чимина к чужому дивану и лишили всякого желания двигаться с места. Но пошевелиться всё-таки приходится. В заднем кармане штанов начинает настойчиво вибрировать телефон, и Чимин нехотя, заторможено, но переворачивается и садится по-человечески, задумчиво смотря на загоревшийся экран. Номер на нём высвечивается незнакомый, поэтому Чимин какое-то время не решается ответить, сводит брови, подумывая сбросить вызов, но что-то внутри словно подталкивает его, и он проводит пальцем по зелёной полоске. – Чимин? Голос на том конце Чимин вспоминает не сразу, а когда до него доходит (для этого требуется буквально мгновение), он подскакивает на месте, роняет с коленей на пол пульт и распахивает глаза от удивления: – Тэхён?! Тот шуршит, плотнее прижимая трубку к щеке, и выдыхает: – Думал, не узнаешь меня. Привет. Можешь сейчас говорить? Чимину в виски ржавым прутом врезается бесцветность чужого голоса, безэмоциональность и отстранённая ледяная пустота, будто Тэхёна кто-то где-то безвозвратно потерял, не удержав за угловатые запястья и упустив из слабых рук. Они так и не успели познакомиться нормально, получше узнать друг друга, и Тэхён никогда не был к нему преувеличенно ласков и доброжелателен, но неприкрытая холодность, сквозящая между слов, всё равно кажется Чимину противоестественной, такой непривычной, но такой… неизбежной? Наверное, упав с отвесной скалы на дно самой глубокой бездны сложно говорить как-то по-другому. Он сглатывает ком в горле и наконец отвечает: – Д-да… Могу. Привет, – и тут же вдогонку спрашивает: – Тебе Хосок нужен? Если так, то он сейчас не рядом… – Нет, я хотел поговорить с тобой, – и прозвучало это не как бездушный факт «мне нужно разузнать у тебя что-то конкретное», а как простая человеческая просьба, вроде: «Я хочу услышать именно тебя». Чимин наклоняется и, подняв с пола упавший пульт, выключает телевизор. – Со мной? – это и правда удивляет его. Снова слышится шорох. Тэхён хрипло дышит, не отвечает, молчит; наверное, не находит нужных слов и чувствует себя неловко. Чимин приходит на помощь и заговаривает первым: – Тэхён-а… Как ты? – ему самому подходящие слова даются с трудом, хочется столько спросить, столько узнать, чтобы хотя на ничтожную каплю умерить беспокойство, но на деле всё выходит невозможно бессмысленным, пустым и ненужным. Чимин чувствует себя откровенно беспомощным. Он знает только то, что сказал ему Хосок – что Тэхёна подставили и ещё что-то, чего Чимин не понимает и понимать, если честно, не хочет вовсе. Он никогда в своей жизни ещё не сталкивался с чем-то подобным, и удар реальности оказался для него слишком внезапным (так тоже, оказывается, бывает). – Это ведь не правда? Ну то, что они говорят… Тэхён не даёт ему закончить, перебивает: – Не надо. Не спрашивай ничего, ладно? – кажется, его голос звучит ещё ниже, чем обычно. – Лучше расскажи мне что-нибудь, – он замолкает и, чуть выждав, нерешительно добавляет: – Пожалуйста. В горле будто шарик застрял, что даже сглотнуть больно; Чимин не очень понимает, о чём именно говорить, но с тем же чувством осознаёт, что Тэхёну сейчас всё равно, что слушать, лишь бы слышать хоть кого-нибудь. Он словно просит о помощи, в оказании которой Чимин отказать ему не может. – Я с родителями поругался, – прокашлявшись, жалуется Чимин. – Из-за Хосока? – Тэхён предполагает первое, что приходит в голову, а в итоге попадает в самую точку. Диаметрально противоположный образ жизни, к которому Чимин, выращенный в тепличных условиях, выхоленный и изнеженный, невольно притягивается всё сильнее, пачкая ослепляющую белизну родительской надежды, рано или поздно оставил бы свой отпечаток, который, конечно же, никогда не устроит благородную стать. Ответом ему является тяжёлый вздох: – Можно и так сказать. – Он расстроится. Чимин ложится и устремляет взгляд в потолок. Уже вечер, и комната постепенно наполняется медленно расползающейся по стенам сумеречной темнотой. – Знаю. Поэтому ничего ему и не рассказал. Тэхён грузно молчит, словно решает к месту ли будет влезть. Чимин подаёт голос первым, спрашивает со сквозящей в голосе нерешительностью, сомнением – он сам, в действительности, не знает, что будет правильнее: – Недоговаривать – это то же самое, что и лгать? Тэхён не сдерживает вымученного смешка; не ситуация Чимина его забавляет, а своя собственная – ведь он, на самом деле, самый последний человек, у которого можно спрашивать подобного совета. – Хочешь знать, что я думаю? Чимин, забыв, что собеседник его не видит, кивает, но Тэхён каким-то чудом улавливает это и говорит: – Не влезай в это дерьмо. Большая ложь или маленькая – неважно, рано или поздно всё равно правда всплывёт, как бы ты не старался её контролировать. Тебе кажется, что ты сможешь спрятать её настолько глубоко, что даже сам забудешь о её существовании, но в действительности она всегда будет на поверхности. Каждое слово, произнесённое севшим голосом, врезается в Чимина болью острого осколка разбитого стекла. Осознание пробирает его – Тэхёну хочется верить, он словно знает, о чём говорит. Но Тэхён ни в чём не убеждает, он лишь вздыхает и негромко просит: – Не делай больно моему другу, ладно? Хосок всегда всем помогает, но, на самом деле, о нём самом нужно заботиться. Он уверен, что справится со всем сам, но… Чимин, – внезапно зовёт Тэхён. – Что? – голос Чимин вдруг внезапно пронзается хрипом. Услышанное всё ещё никак не складывается в его голове в ровные стопочки. – Пообещай, что будешь рядом с ним. Не знаю, это звучит так глупо и вообще, но… Не оставляй его одного, хорошо? – Тэхён насильно выдавливает из себя каждое слово, он не привык и не умеет говорить что-то подобное, но он просто не может не сделать этого – сейчас, когда его самого рядом больше нет. Битое стекло сыпется с тэхёновых губ, и Чимину отчего-то становится невыносимо горько. Тэхён говорит всё это и будто… прощается? Чимину ещё никогда не хотелось так сильно ошибиться, как в этот самый момент. Он несколько раз моргает (чёрт, потолок перед глазами заплывает неясной влажной пеленой) и закусывает нижнюю губу. – Чимин? Шмыгнув носом, тот старательно берёт себя в руки. – Хорошо, Тэхён, – лишь лёгкую дрожь в голосе спрятать не удалось. – Я обещаю. Только возвращайся скорее, ладно? А то мы друг друга поубиваем ведь. Тэхён на том конце почти незаметно улыбается. – Договорились. Чимин пытается в ответ улыбнуться тоже, но отчего-то не выходит.

__

«Вспомни, найди меня во вчерашнем мире. Ты снова так далеко, когда спрашиваешь меня, кто я».

В последнее время на Чонгука навалилось столько дел, работы, что разгребаться со всем приходилось буквально на ходу. Кипы бумаг, счетов, десятки встреч с партнёрами, заказчиками, собрания в компании, которые без него, как без заместителя, конечно же, пройти не могли, заключения договоров, сделки, и в конечном итоге свободного времени оставалось только на то, чтобы отрубиться на несколько часов беспробудным сном человека уставшего просто до гудения в ногах, а после выпить здоровую чашку крепкого чёрного кофе и всё начать по новой. Но Чонгук соврёт, если скажет, что зациклившийся круговорот дел, который всё никак не удавалось разорвать, как бы он ни старался, его не устраивал – лучше в конце дня полумёртвым падать лицом в подушку, чем умирать от своих же мыслей снова и снова. Сейчас же на то, чтобы думать о чём-то кроме работы, совершенно не хватает ни сил, ни времени, и Чонгук куда с большей вероятностью предпочтёт остаться в офисе до глубокой ночи, чем вернуться в пустую холодную постель. Как же невыносимо… А невыносимее просто в сотню раз обычное, искреннее до острой рези в боку осознание, что это ты именно тот, кто всё разрушил. Поломал голыми руками, сжал в кулаки и раскрошил в мелкий песок, как неуклюжий, неповоротливый бесполезный кретин, которому нельзя доверить ничего хрупкого и который не способен извернуться и взглянуть на самого себя по-другому. Вроде: «Мысли, которые думаю я, тоже могут быть неправильными». Но неприятное на ощупь и отвратительное на вкус утверждение вызывает только тошноту, категорически расходится с тем, что уже было до него, и отторгается, как неприжившийся донорский орган. Чонгук наспех поправляет галстук перед зеркалом и выскакивает из дома, прихватив под локоть папку с бумагами – дорога до здания суда займёт не меньше сорока минут, а значит у него будет достаточно времени, чтобы прочитать и досконально изучить новый будущий договор с фирмой-партнёром. Сев на заднее сидение автомобиля, Чонгук кивает водителю, чтобы тот трогался, и, на секунду прикрыв глаза, выдыхает. Отец ещё на прошлой неделе сообщил ему о сегодняшнем заседании, на котором он сам появиться не сможет из-за горы дел, и попросил – велел – Чонгуку обязательно там присутствовать. Мужчина никогда не отличался красноречивостью, располагающему к уговорам настроению, так что и в этот раз тоже объяснять ничего не стал, а Чонгук на это только устало вздохнул – будто у него, блин, никаких других занятий нет. Но перечить отцу не стал. Как бы там ни было, их семья не самая последняя в городе, а фамильное имя имеет определённый вес, так что наверняка ему нужно появиться на этом заседании лишь для галочки, как представителю компании. Вероятно, это всего лишь очередное слушание дела каких-нибудь конкурирующих фирм: долги, тяжбы, путаница с документами, хищение или, быть может, ещё что-то, что в последствии поможет потопить обе одним выстрелом. Когда придёт время. Ведь Чон Сынхун терпеть не может тех, кто путается у него под ногами – уж об этом Чонгуку доподлинно известно. Машина чёрной тенью скользит по улицам Сеула, Чонгук почти не выглядывает за окно, но по его ощущениям они проделали едва ли половину пути. Он листает бумаги, смотрит на буквы, цифры, изучает данные и... Не понимает ничего. Просмотрев договор туда-сюда несколько раз, Чонгук не врубается ни в одно слово, перед ним – не текст, а словно сплошная мешанина из неизвестных символов, матрица, которую не вычислить, одно не сходится с другим, и на финише у него только боль в висках и будто сухой песок под веками. В идеале – надо, наверное, больше спать, чаще бывать на свежем воздухе и чуть меньше пахать, как проклятый, с утра до глубокой ночи зарывшись в бумаги; Чонгук чувствует себя лет на семь старше, чем есть, заёбаннее примерно во столько же раз, а ещё его тошнит от самого себя, и со вчерашнего вечера долбит невнятное ощущение если не скрытого наёба, то как минимум того, что что-то определённо не так. Будто он что-то упустил и сейчас никак не может понять-вспомнить что именно. Важное, неотделимое, а оттого ноющее теперь, словно рука, придавленная упавшим на неё кирпичом. Но как ни просчитывай, ни вычисляй, как ты ни старайся рвать на себе волосы и всё предусмотреть, всегда что-то пойдёт не так. Чонгук выплёвывает отвратительно тошнотворные мысли одна за другой, отторгает их, выдавливает из себя, как червей-паразитов, но зараза уже засела глубоко внутри, что если рвать, то только с ошмётками сочащегося кровью и гноем мяса. Водитель вдруг спрашивает, всё ли в порядке: смотрит в зеркало заднего вида и беспокойно сводит брови. До Чонгука только после этого доходит, что он пялится в одну точку, и, вероятно, слишком долго, раз даже вызвал чужое волнение. Спешно кивнув, Чонгук бормочет невнятно что-то вроде: «Да-да...» и вновь зарывается взглядом в разложенные на коленях бумаги. Он не может позволить себе потерять ещё и лицо. // Чонгук поразительно точен в своей выхоленной пунктуальности, он появляется в зале суда аккурат за несколько минут до начала заседания. Вежливо кланяется, здороваясь с присутствующими, проходит, мельком осматривается – место выбирает не примечательное, с краю, что ближе к стене, и на втором ряду, но так, чтобы было всё слышно и видно (отец же не просто так его сюда отправил, так что нужно сидеть, внимать и собирать информацию, которая позже может пригодиться). Кому и зачем – Чонгук пока не знает, но догадывается, и догадки эти ему категорически не нравятся. Но что он может? Чонгук садится нога на ногу – не очень-то вежливо, но спинка переднего ряда закрывает его по пояс, а он правда чертовски устал, что не противится, как обычно, и позволяет себе эту маленькую вольность – опускает сцепленные в замок руки на колени и, наконец, выдыхает. Вероятно, рано. Судья объявляет начало заседания. Приходится снова вставать, затем опять устраиваться; слушание только началось, а Чонгуку уже хочется удавиться собственным галстуком. Он уже предвкушает часа два откровенно занудной тягомотины, длинных речей и напряжённой атмосферы противоборства. Но Чонгук готовится терпеливо сидеть и ждать завершения этого театра бесславных актёров, потому что разочаровать того, кто дал ему всё, он не может (не смеет). Судья заканчивает со вступительной частью и просит ввести в зал подсудимого. Можно кричать, что так не бывает, рвать глотку, бить себя руками в грудь. Но всегда что-то обязательно пойдёт не так. Человек в форме и с кобурой на поясе выходит за дверь. Он возвращается почти сразу. Не один. Чонгуку не сильно любопытно, как и само дело, так и личность обвиняемого, но пялиться на свои же колени ему также без интереса, так что он, как вся немногочисленная публика, поднимает голову и смотрит. Лучше бы он этого не делал. (лучше бы он воткнул себе в глаза раскалённые железные прутья). Спектр мыслей Чонгука, фонтанными всплесками взрывающихся в его голове, за одно короткое мгновение калибруется от вероятности, что он задремал, и всё происходящее сейчас – всего лишь выдумка воспалённого сознания, до неутешительного вывода, что он попросту уже не в себе и видит галлюцинации. Но реальность – всегда худшее из возможного. Чонгук покрывается невидимой корочкой льда, промерзает до самых кончиков пальцев и забывает сделать вдох. Он не может даже пошевелиться, а в голове образуется пустынный вакуум. Подсудимого в наручниках, сковывающих руки за спиной, вводят в зал суда. Охранник помещает его в огороженный металлической решёткой квадрат у стены, щёлкает замком (слишком громко) и встаёт рядом. У Чонгука начинают трястись руки. Он, кажется, похудел, заметно осунулся и будто стал меньше, прозрачнее и вот-вот исчезнет совсем. Но Чонгук узнает его, даже если ослепнет. (просто потому что электрические разряды в груди так и не научился подделывать). Лучше бы это было галлюцинацией. Куда проще добровольно признать себя сумасшедшим, чем принять реальность. У Чонгука щиплет в глазах, а сердце гулкими ударами выбивает, как зацикленная на одном отрезке плёнка: «Ну почему, почему, почему…». Сколько нужно пережить дерьма, чтобы оно наконец закончилось? Сколько ночей нужно не спать, чтобы кошмары растворились в темноте насовсем? Чтобы исчезли и забрали с собой тот, что наяву. И сколько нужно пробежать, чтобы твои собственные страхи тебя не догнали? Ну почему это происходит именно с нами? Судья зачитывает обвинения. Список выходит невыносимо длинным, бесконечным, но Чонгук не слышит (осознанно или просто так получается). Он вдруг понимает – резко, как вспышка света в темноте, – что не готов слушать, но готов принять. Что ему всё равно. Что ничего не имеет значения, кроме того единственного, что у него было, но что он так опрометчиво потерял. Чонгук задыхается собственным осознанием, с силой впивается пальцами в подлокотники и отключается от происходящего. Пожалуйста, посмотри на меня. Пожалуйста. Но Тэхён не смотрит. Он даже не поднимает головы, когда начинает говорить государственный обвинитель. Смотрит в пол, почти не шевелится и будто вообще не здесь. Чонгук почти готов закричать в голос. А ещё – наплевать на всё, подорваться с места, в одно мгновение пересечь зал – и пусть все смотрят, и пусть глаза у них вылезут из орбит, и, нахрен, сдохните вы все, – и, вцепляясь руками в стальные прутья, Чонгук поставит на кон всё, и будет у него лишь: Посмотри на меня. Пожалуйста, Тэхён. Но Чонгука словно примораживает к стулу, и собственное тело ему больше не подчиняется. Его сковывает и пробивает сквозной раной сумасшедший коктейль из накатывающего растущими волнами страха, осколочного отчаяния и беспомощности, которая мёртвой хваткой вцепляется в горло, душит и напоминает леденящим шёпотом: «Это всё твоя вина…». «Только твоя». И Чонгук принимает правду безоговорочно. Заседание проходит в стандартной манере и похоже скорее на перемалывание голых фактов, чем на судебное разбирательство – бессмысленный фарс, исход которого всем давно известен. Тэхёну, по большому счёту, уже всё равно, правду ли говорят и в чём именно его обвиняют, ему просто хочется, чтобы всё поскорее закончилось. Ни сил, ни хоть капли желания бороться за самого себя у него уже не осталось. Просто пусть оно быстрее кончится. Где-то под зашедшейся трещинами оболочкой Тэхён не находит (не ищет, по правде говоря, не пытается) смелости даже открыть глаза. Конечно же он помнит, что сказал босс. Слова будто выжженным клеймом отпечатываются у него в сознании, крутятся неумолимо и повторяются снова и снова… Тэхён лишь до глупой оголённой наивности надеется, что тот солгал. Что это было не всерьёз. Вот только босс никогда не шутит, и Тэхён знает это, как никто другой. (наручники за спиной безустанно напоминают ему об этом). Тэхён пропускает мимо себя само слушание, прения, паузу, когда судья удаляется из зала заседания. Он заставляет себя открыть глаза только тогда, когда приходит время зачитывания приговора. Тэхён смаргивает поплывшие по полу мутные круги и... Его будто пробивает высоковольтным разрядом электрического тока. Нет, прошу. Тэхён поднимает голову. Пусть всё окажется ложью. Его расфокусированный взгляд спутывается с чужим; как тонкая натянутая леска, когда выход только один – дёргать и рвать всё с концами. Только не он. Но это он. И Тэхён смотрит прямо на него. Покрывается мелкой дрожью, крошится, как старая краска, дробится, раскладывается на составляющие, безвозвратно теряется и растворяется в мгновении, за которое был готов отдать всё. Судья зачитывает с листа холодно, безэмоционально, доламывая разрушенное без капли сожаления в голосе. Тэхён не слушает и смотрит только в глаза Чонгука. Между ними – как минимум, десяток метров, но он видит будто с расстояния выдоха, как дрожат его почерневшие зрачки. Чонгук не сводит с него глаз, Тэхён видит и это. А ещё то, как чужие губы незаметно складываются в беззвучные слова. «Ты мне нужен». Чонгук уверен, что тот всё понял. Но Тэхён не шевелится и даже не моргает в ответ. Закончив, судья глухо ударяет молотком. Приговор уже давно вынесен.