Destiny

Ты что-то делаешь, думаешь, строишь планы, ломаешь, крошишь, стираешь из памяти, сдуваешь пыль с ладоней, переворачиваешь с ног на голову, стараешься изо всех сил и всё равно остаёшься собой.

Хосок приоткрывает на кухне окно, не сильно, чтобы не продрогнуть – сегодня довольно пасмурно, и время от времени накрапывает мелкий противный дождик, но так, чтобы дым не застывал в стенах: ни Тэхёну, ни Чимину это не нравится, но если первый, стиснув зубы и недовольно сведя брови, за столько лет совместного проживания привык и, вроде как, даже смирился, то Чимин противился и извивался не хуже ужа на сковородке. Но сейчас его не было дома, и Хосок без зазрения совести позволяет себе выкурить одну-другую сигарету, не выходя на улицу. Щёлкает зажигалкой и, на короткую секунду закрывая глаза, затягивается, задерживает дым внутри, а после даёт тому самому мутной пеленой плавно стечь с его губ; чувство легкости, будто даже дышать стало проще, сидело в Хосоке, разрасталось с каждым новым днём, как яд от впитывающегося в клетки никотина, журчало под рёбрами весенними ручьями – жизнь если не налаживается, то, кажется, определённо где-то близко с этим. Хотелось глубже возможного вдыхать эту мысль, позволить ей осесть на стенках лёгких налипшей плёнкой, поглаживать и тихонечко хранить, оберегая от любого вмешательства извне. Осторожно, внимательно, как то самое дорогое, что у тебя есть – наивная надежда на лучший мир, детская и по-особенному глупая в своей простоте, но в ней же одновременно и прекрасная до одури, что становится совсем всё равно. А Хосок наконец-то впервые за долгое время чувствует, что может вдохнуть полной грудью. Вот только он давится словами и дымом, заходится хриплым кашлем, когда сзади слышится недовольное ворчание: – Когда ты уже бросишь? – и на стул лениво опускается Тэхён. Приложив ладонь к груди, Хосок отплёвывается от попавшего не в то горло никотина и выдавливает из себя: – Прекрати так подкрадываться. Подперев рукой подбородок, Тэхён в ответ смотрит взглядом «ага, обязательно», а Хосок удручённо сочувствует сам себе – жить в окружении неучтивых наглецов, которые ни во что его (старшего, между прочим) не ставят, порой весьма нелегко и убийственно для собственного самоощущения. С видом великомученика и очень обиженной девочки, присевшей на подоконник, Хосок театрально вздыхает в приоткрытое окно. Тэхён на это не менее картинно закатывает глаза. Они немного сидят в тишине: Хосок за это время успевает докурить, а Тэхён – задремать, уперевшись на руку, потому что не высыпается нихрена и уже вообще забыл, что такое крепкий и здоровый сон. А ещё оба молчат потому, что столько всего хочется – нужно – сказать и спросить, а подступиться никак не получается. Хосок с остатками дыма пережёвывает в себе эти думы и решает не ходить вокруг да около – ему и так потребовалась неделя на то, чтобы вспомнить забытое с непривычки, что Тэхён – это Тэхён, и красивые слова здесь не нужны. Тэхёна в одночасье вырвали из него, словно лишая работающего органа, такого нужного, необходимого, без которого вся система дала капитальный сбой, и Хосоку потребовалось немало времени, чтобы вновь заставить её работать. Но защитные механизмы уже запущены, и теперь осознание, что в них больше нет нужды, давалось ему с трудом. Будто бы выключи он их сейчас, то потом – если снова потребуется – они уже не заведутся. Но Тэхён сидит здесь, перед ним, и Хосоку больше нечего бояться. Он отворачивается от окна, запрыгивает на подоконник и, сминая окурок в пепельнице, спрашивает напрямую: – Не хочешь поговорить? Тэхён нехотя открывает глаза. – Думаешь, стоит? Сейчас или вообще – Тэхёну до дрожи в коленках не хотелось лезть в собственную голову, разрывать старые и новые раны, выворачивать из них напоказ всё наросшее, нагноившееся, но с другой стороны, он знал, как никто другой, что ничего из памяти не вычеркнуть, как ни старайся, оно всегда будет его неотделимой частью (прошлое – это мы сами, только крохотные и беззащитные). Хосок смотрит на него чернеющим взглядом заплывших ядовитой смолью зрачков. – Я, чёрт возьми, места себе не находил, когда ты внезапно пропал, – цедит он. – Когда на следующий день узнал, что тебя замели, думал, с ума сойду, потому что нихрена не смог сделать. А ты, блять, спрашиваешь, стоит ли нам поговорить? И когда Хосок говорит так колюче, так серьёзно и совсем неприкрыто указывает на его, Тэхёна, эгоизм, Тэхён осознаёт, что, в сущности, так оно и есть; терпение терпением, но даже у благодушного Хосока оно не вечное. – Извини, – выдыхает он, распрямляясь и откидываясь на спинку стула. – «Извини», – скривившись, передразнивает Хосок и нервно оглядывается в поисках пачки: одной сигаретой тут явно не обойтись. Тэхён складывает руки на груди и ухмыляется: – Скучал? – Больно надо по такому говну, как ты, скучать, – незамедлительно прилетает в ответ. Зажав сигарету зубами, Хосок подкуривается и открывает окно пошире, а Тэхён не сдерживает улыбки, потому что вот это «иди нахрен, урод неблагодарный», один в один звучит, как «очень сильно». А ещё потому, что он – тоже. Очень сильно. – Наверное, нужно было сразу спросить, – внезапно заговаривает Хосок, – если тебе неудобно или некомфортно, что Чимин здесь… – он на мгновение крепко задумывается, видимо, подбирая нужное слово, но так ничего путного и не находит, и говорит: – Что мы здесь с ним, вроде как, живём, то скажи, и мы… – Нет, – перебивает его Тэхён. – Всё в порядке. Хосок облегчённо вздыхает, но всё же уточняет: – Правда? Я должен был посоветоваться с тобой, прежде чем он остался бы здесь, но там какие-то тёрки с родителями, и, в общем, вариантов было немного, так что… – Так вышло, что со мной было бы довольно трудно посоветоваться, – усмехается Тэхён. – Но правда, всё действительно в порядке. Оставайтесь, не нужно никуда съезжать. Хосок благодарно улыбается – за понимание и вообще за то, что с Тэхёном так просто говорить о трудных вещах. Он не вдаётся в подробности, а тому это и не нужно, чтобы мягко кивнуть и подставить дружеское плечо, когда оно особенно необходимо. – Ты ему нравишься, – по секрету делится Хосок, попутно затягиваясь. – Кому? Чимину? Тот кивает и продолжает: – Мы с ним даже поругались из-за того, что он хотел тебя навестить, а я отказался, сказав, что нет времени. Конечно, Чимин не понял этого и назвал меня редкостным уродом, который даже не хочет поддержать друга. Хлопнул тогда дверью и не разговаривал со мной грёбаную вечность. Но, – Хосок откидывается затылком к окну, – на его месте сложно, наверное, было подумать по-другому. Тэхён сводит брови: – Ты так ему ничего и не рассказал? Зажмурившись, Хосок сжимает в зубах сигарету, не замечая, крошит не сбитый пепел прямо на пол и будто собирается с силами. А потом открывает глаза, тыкает недобитый окурок в пепельницу (не тушит до конца, но почему-то не замечает этого) и говорит: – А что я ему скажу? Что «я не могу пойти в участок, потому что если они вдруг решат пробить меня по базе, то быстренько обнаружат там кое-что интересное» или «я тут нелегальной продажей оружия балуюсь, а ещё иногда сбытом наркотиков, но ты не обращай внимания, ладно?», так что ли? Я не могу просто взять и вывалить на него всё это дерьмо. Тэхён, видимо, ткнул пальцем в небо, а попал в самое больное место – Хосок, обычно спокойный, как самый ленивый удав, сейчас заводится с пол-оборота и злится. Но злится – исключительно на себя, и Тэхёну ли не понимать его. Когда-то не так давно он сам топтался на этих же самых граблях. Но вместе с тем он искренне удивляется: – Как Чимин ещё не заподозрил ничего? В том смысле, что вы же живёте теперь вместе и всё такое… – Ну, живёт он здесь не так давно, плюс в последнее время я стараюсь не брать дела по ночам. Пока получается. А вообще, у меня богатый опыт по этой части, – хмыкает старший, – наркоманы ведь самые искусные лжецы. Тэхён гневно раздувает ноздри и напрягается всем телом: – Хосок! Тот улыбается и примирительно выставляет ладони вперёд: – Извини-извини, я помню, что ты просил так не говорить. Но столько воды утекло, разве мы не можем теперь об этом пошутить? – Ну попробуй, шутник хренов, потом не обижайся, что по лицу отхватишь, – с вызовом обещает Тэхён. Хосок усмехается и согласно кивает – Тэхён вообще весьма убедителен в своей лёгкой форме несдержанной агрессии, что с ним трудно не согласиться. Тэхён поднимается со стула и заглядывает в холодильник. Хосок молчаливо закусывает нижнюю губу, пока тот роется на полках, нерешительно мнётся, когда Тэхён выуживает банку колы, но когда парень садится обратно и звонко щёлкает за язычок открывалки (шипение умирающих пузырьков на момент оплетает всю кухню), он всё же произносит то, что стояло у него поперёк горла всё это время: – Он приходил. – Что? – отняв банку от губ, переспрашивает Тэхён, решив, что ему неправильно послышалось. Потому что это не может быть правдой. Оно не должно быть ею. – Он приходил, Тэхён, – громче повторяет Хосок. – Я понятия не имею, что происходит между вами, но Чонгук был здесь. И я знаю, что после он ездил к тебе. У Тэхёна зубы сводит то ли от холодной колы, то ли от убийственной порции сахара в ней, то ли от мыслей, что он всё это время, тянувшееся долгими днями и месяцами, так усердно забивал в себе раскаленными розгами, выжигал огнём полыхающего пламени (того самого, что приходит к нему в кошмарах), и которые сейчас всколыхнуло одно только слово, один только звук чужого имени, так неосмотрительно произнесенного вслух... Тэхён пытался. Пытался забыть, выдавить каждое неосторожное воспоминание, выковырять их из себя когтями монстра, живущего внутри него – страшного, безобразного урода, кожа которого покрыта сочащимися рубцами, рваными ранами, потому что куда проще выдрать из себя, чем терпеть эту проклятую ноющую боль, набухшими венами на сгибах локтей и запястьях, взращенное кропотливо и вырвавшееся в один миг чудовище, которое больше не боялось темноты – чудовище, которое было темнотой само. Тэхён прячет его глубоко в себе, скрывает ото всех и подкармливает по ночам страшными снами, ведь он знает, что монстры не появляются просто так. Они вырастают, напитавшись горем разбитых надежд, осколками умерших мечт, что вонзаются в самое сердце, и словами, сказанными в пылу неосторожности. И он нежно лелеет его, оберегает, потому что это – его раскрошенная вдребезги надежда, его собственное чудовище, его маленький монстр, который всего лишь хотел быть нужным... Дрожащей рукой Тэхён опускает жестяную банку на стол; пугливо смотрит на свою же ладонь и всеми силами заставляет её перестать трястись. Хосок уже жалеет, что начал этот разговор. Он почти открывает рот, что сказать что-то вроде: «Ладно, забей. Проехали», но Тэхён подаёт голос первым. – Его не было. Чонгук не приходил ко мне, – по слову выдавливает из себя Тэхён, будто каждый произнесенный звук ножом полосует ему горло. Хосок наклоняет голову набок и вопросительно сдвигает брови, он абсолютно уверен в том, что знает, ведь у Чонгука не было ни малейшего смысла врать: Хосок не просил его ничего рассказывать, парень приехал к нему сам. В тот вечер, плавно перетекший в ночь, Чонгук явился без звонка (хотя, у него, наверное, даже не было номера Хосока), открыв дверь, Хосок, не ждущий гостей – Чимин тогда ещё ночевал у родителей, – обнаружил на пороге бледного, как сама смерть, Чонгука, который был абсолютно трезв, но едва ли стоял на ногах. Он молчал, но в его глазах было столько невысказанного, что оно буквально оглушило Хосока, обрушилось горной лавиной, да и не нужно было слов, чтобы понять, почему сердце в груди напротив вот-вот расколется на куски. (Хосок не уверен до конца в том, что происходит между этими двумя, но ему определённо знакомо это чувство). Когда лёд перемораживают настолько, что он рассыпается в пыль. Хосок помог ему сесть, а после до утра был рядом, пока Чонгук курил его сигареты, дрожащими пальцами вынимая их из пачки, сбивчиво говорил и просил рассказать ему хоть что-нибудь. И у него не было ни единой причины для лжи. Хосок думает, смотрит сейчас на сидящего за столом Тэхёна, и его осеняет такая простая, но, похоже, единственно верная правда: – Он не смог решиться. Тэхен хмыкает; выходит как-то с привкусом горечи на языке. – На Чонгука это не похоже. – Все мы чего-то боимся, – только и выдыхает на это Хосок. Кто-то – монстров под кроватью, а кто-то – внутри себя. Тэхён встаёт и выливает почти полную банку колы в раковину – его тошнит от этой невыносимой сладости; он оборачивается и смотрит на Хосока. Арктические льды покрываются чёрными трещинами в чужих глазах. Хосок молчаливо протягивает ему сигарету и не спрашивает больше ни о чём. Глотая дым, Тэхён смотрит в окно – но ничего за ним не видит, лишь размазывается взглядом, теряясь где-то за стеклом – и думает, что уже никогда не научится контролировать: свои мысли и себя самого. Он выстраивает несокрушимые стены – ему кажется, правда кажется, что так оно и есть, – прячется в них, оплетается крепкими стальными цепями и сворачивается сильно-сильно, чтобы никто не мог достать его и чтобы нельзя было выбраться самому, но одно только неверное слово, взгляд, тепло чужого дыхания (воздушное, эфемерное, отпечатавшееся выжженным клеймом в крохотном потёртом альбоме воспоминаний) – и всё рушится, обваливается сухим песком, распадается на части, настолько маленькие, ничтожные, что их невозможно даже удержать на ладони. Рано или поздно пуля обязательно попадает, когда есть хоть одно слабое место. Когда ты весь – слабое место, не нужно быть признанным снайпером, чтобы действовать на поражение. Тэхён наклоняется и прислоняется лбом к прохладному стеклу; за окном – мелкий дождик, а перед – дымная завеса, и только прозрачная преграда разделяет их (и спасает мутное облако от неминуемой гибели). Тэхёну кажется, что он почти засыпает, стоя вот так, как приглушённый голос Хосока вырывает его из невнятной пелены: – Что собираешься делать дальше? На что он пожимает плечами и переводит взгляд на друга: – Жить? – а потом опускает глаза, сжимая догорающий фильтр пальцами: – У меня было достаточно времени обо всём подумать, но… Вряд ли про меня просто возьмут и забудут – ведь, как водится, в наших кругах бывших сотрудников не бывает, – криво усмехается Тэхён. – И кто вообще знает, что будет, когда до верхушки дойдёт информация о том, что меня выпустили под залог. Который, кстати, я понятия не имею, кто за меня внёс. Хосок как может старается не думать о том, что будет, потому что, очевидно, ничего хорошего не светит, он лишь вопросительно вздёргивает бровь: – Что, даже вариантов нет? Тэхён на это только морщится: – Парочка есть... Один краше другого. О возможных последствиях такой невиданной щедрости остаётся только догадываться. Он выбрасывает окурок за окно и тоже садится на подоконник, а Хосок невольно корчится, когда говорит: – К слову о последствиях... Намджун теперь, наверное, меня совсем двинутым считает. Тэхён непонимающе смотрит на него ровно секунду, а потом заходится хриплым смехом. – Вы подрались, что ли? Серьёзно, Хосок... – Ну а что? – тот разводит руками, мол, я здесь вообще ни при чём. – Я конечно понимаю, что Намджун всего лишь выполнял то, что было велено, но это никак не отменяет того факта, что он мерзкий ублюдок, которому не мешает прописать в челюсть. Тэхён пихает его в плечо с выражением лица «Ну зачем? Не стоило...», но делает это больше для вида, потому что самому внутри на долю мгновения становится классно просто до чёртиков – ощущение, что ты кому-то не безразличен, всегда невольно заставляет чувствовать себя лучше и живее обычного. Хосок смеется тоже, трясет растрёпанной чёлкой, а потом вдруг будто вспоминает что-то, его лицо с улыбчивого сменяется маской задумчивости и серьёзности. – Но знаешь, – вздохнув, говорит он. – Причины Намджун мне так и не сказал. Тэхён молчаливо смотрит за окно, а Хосок снова идёт в лобовое: – Что ты сделал не так? Там, внизу, на площадке во дворе бегает здоровая лохматая собака, весело лает и столь же восторженно взметает за собой песочную пыль. Мальчик-подросток кидает ей мячик, а она заливисто гавкает и несётся за ним. Через полминуты жёлтый солнечный мячик снова у него в руках. Мальчик гладит собаку, говорит, наверное, какая же она умница, и бросает снова. А собака счастливая от того, что любима, радостно бежит за ним вдогонку. Тэхён смотрит на них и невесело усмехается: – Родился, наверное. Хосок ничего не отвечает и тоже опускает взгляд во двор. Какая всё же прелестная картина. Оба не замечают сколько просидели вот так в молчаливой тишине, ненароком подглядывая за мимолётным кадром чужой жизни, но вскоре снова закапал дождь, и хозяин с собакой поспешили уйти с площадки. Хосок спрыгивает с подоконника (не помешает выбросить окурки из пепельницы – они уже разве что через края не сыпались), и в этот же самый момент начинает звонить лежащий на столе телефон. Хосок шипит, пачкаясь в крошках пепла, спешно отряхивает ладони и хватает мобильник, мельком мазнув взглядом по экрану, прежде чем ответить. Когда он видит имя, уголки его губ ненароком ползут вверх. А ещё потому, что на фотографии, поставленной на звонок, Чимин пальцами показывает знак «V» и улыбается своей самой заразительной улыбкой. Но Хосоку становится совсем не весело, когда из динамика сначала доносятся невнятные шмыганья носом, а после дрожащий, граничащий с продолжительной истерикой, которая вот-вот дойдёт до своей точки невозврата, голос отчаянно просит Хосока как можно скорее приехать в больницу. Сердце Хосока пропускает удар, а лоб покрывается испариной. – Что? Что случилось? – всё его тело покрывается нервной дрожью. – С тобой всё в порядке, Чимин? Чимин на том конце хлюпает носом и сбивчиво дышит; ему требуется несколько долгих мгновений, чтобы взять себя в руки и сказать: – Со мной всё нормально, а вот... Чимин запинается на полуслове, словно не в состоянии даже произнести это, и Хосоку приходится спросить ещё раз: – Что происх... Но Чимин не даёт ему договорить. Он набирает воздуха в лёгкие и выдыхает: – Чонгук попал в аварию. Хосок замирает с телефоном у уха. Чимин вымученно стонет и умоляет приехать быстрее. Сглотнув ком в горле, Хосок оборачивается. И единственное, что он видит перед собой – стеклянный взгляд Тэхёна, который совершенно точно всё слышал. Дождь за окном становится сильнее.