Destiny

«I tried to go on like I never knew you, but without you all I'm going to be is incomplete».

Чимин ходит по коридору от стенки до стенки, мешается проходящим мимо докторам, медсёстрам и просто посетителям, но даже не замечает этого и лишь продолжает нервно покусывать кончик большого пальца. Голова гудит и готовится взорваться от закручивающейся ураганным смерчем лавины мыслей, из которой внятно удаётся выцепить только две: Чимину страшно до дрожи, и собственное бессилие, собственная беспомощность заставляют его чувствовать себя самым ничтожным человеком во вселенной. И отвратительнее в тысячу раз осознавать, что, в действительности, так оно и есть. Что вся жизнь с самого начала и до этой секунды была прожита на заводских настройках, любезно вложенных в голову ещё когда Чимин даже ходить не научился – родительская любовь была бесконечна, а вседозволенность шла в комплекте первым и основным пунктом: и Чимин думал, что сорвал джекпот. Стоило только чего-то пожелать, и он незамедлительно это получал, приправленное сверху бонусами и золотым блеском. Во времена подросткового максимализма не нужно было прилагать много усилий, чтобы чувствовать своё превосходство, но время идёт, и маски трескаются одна за другой, и играть роль признанного короля становится всё труднее. Потому что Чимин понял сквозь горечь и силу собственного опыта – нельзя только получать, не отдавая ничего взамен. Рано или поздно судьба вернёт долг, и тогда уже не останется ничего. Нечто безумно важное, неотделимое, то, цену чего даже нельзя измерить, будет расплатой за прошлые ошибки, уравнением чаш на весах справедливости и тягучим чувством вины под сердцем на всю оставшуюся жизнь. Чимин сжимает телефон в руке так, что слышно, как скрипит пластиковая панель. Он никогда не хотел, чтобы так вышло. Быть может, ему это кажется из-за нервов, которые вот-вот сдадут, из-за больничного запаха, пропитавшего стены, одежду и забившегося даже под кожу, из-за того, что всё свалилось так внезапно, резко и пришло с самой неожиданной стороны (но, можно подумать, когда-то бывает по-другому), но ощущение, что Чонгук, лежащий в палате за дверью, это его, Чимина, вина, его плата за бесполезность, за беспечность, в которой он купался все эти годы и даже не думал, что когда-нибудь придётся вернуть должок. Чимин только сейчас начал осознавать, каким же глупым он был; наивным ребёнком, который думал, что мир всегда будет лежать у его ног. Но детство проходит. Рано или поздно. Чимин чувствует, как новый виток содрогающейся истерики подступает к горлу. Он находит себя, собирает по кусочкам силами, что ещё остались, когда знакомые жилистые руки появляются словно из неоткуда, крепко обхватывают его и сжимают в утешающих объятиях, стирая с горизонта, закрывая собой точку невозврата. Ту, от которой так невыносимо страшно, что хочется зажмуриться и больше никогда не открывать глаза, никогда не смотреть на этот пугающий мир, спрятать реальность за выдуманными грёзами, где всегда всё будет хорошо, где одно не перечёркивает другого под глупым предлогом потому что так правильнее, и где это самое правильно не выкручивает руки, не ломает кости, не дробит пальцы сыплющимися камнями и не стягивается тугой удавкой на шее. Но сейчас, прижавшись к чужой груди, Чимин чувствует, что может не бояться остаться один в удушающей темноте. Уткнувшись лицом в грудь, он прикусывает губу, стискивает пальцами ворот хосоковой футболки и лишь безмолвно просит, почти умоляет и даже готов встать на колени только бы: «Пожалуйста, никогда не уходи». «Я больше не смогу быть один». «Пожалуйста». Чимина бьёт крупная дрожь, и Хосок чувствует это, ощущает, как на себе – штормовые импульсы врезаются под кожу, впрыскиваются капельками отравляющего яда, смешиваются с кровью и медленно расползаются токсичными разводами, но он позволяет отраве впитаться, старается забрать её как можно больше, лишь бы плечи, что он сжимает в руках, перестали так трястись. Хосок, как губка, втягивает чужие страдания (которые совсем – от слова очень – ему не чужие), страх и тяжёлую горесть, пытается как может, обнимает ещё крепче, губами касается виска и шепчет: – Тише, тише… «Я никуда не уйду». «Никогда». И Чимин, всегда предпочитающий словам действия, сейчас верит в это безоговорочно. В знак молчаливой благодарности он кончиком носа касается шеи Хосока; лихорадочная тревожность тихонько отступает. Чуть позже он попытается отыскать самые нужные, самые подходящие слова и обязательно скажет то, что сидело в нём всё это время, но только сейчас облачилось в настолько простую истину, что невозможно даже представить, как он, Чимин, не понял этого раньше, а зачем-то искал замену очевидному, неосознанно выставляя её за действительность. Потому, что не чувствовал никогда ничего подобного, с непривычки, просто потому, что был слеп, или же всё вместе – теперь это не имело никакого значения. Он обязательно исправит эту свою ошибку, потому что мне нужен только ты – это всегда было и будет только ты и ничего больше. Но сейчас не время. Забывшись на короткое мгновение, Чимин снова вспоминает где он, что он, и снова становится страшно. Отстранившись, он трёт нос и пытается собраться с мыслями; Хосок ждёт терпеливо, понимающе и не требует объяснений, хотя Чимин видит, как в его глазах плещется целое море вопросов, на большинство из которых у него, наверное, даже не найдётся ответов – Чимин, в общем-то, знает только то, что сказала позвонившая ему медсестра. Работники скорой помощи набрали именно его номер просто потому, что он был последним в журнале звонков, последним, с кем разговаривал Чонгук, прежде чем раскрошить капот своей машины под колёсами едущего навстречу грузовика, и осознание того, что тот короткий разговор, обмен несколькими обычными фразами и мне нужно ехать, так что я перезвоню тебе позже могли стать последними, встаёт Чимину комом в горле. Сглотнув, он, стараясь унять дрожь в руках, говорит: – Его родители сейчас во Франции. Им уже сообщили, но прилететь они смогут только завтра. Я не… – Чимин запинается на полуслове, но заставляет себя продолжить. Он заканчивает почти шёпотом: – Я не знаю, что делать. Он будто просит: «Сделай что-нибудь, Хосок… Хоть что-нибудь, что помогло бы ему. Он же мой единственный друг». «Ты же можешь, я знаю». «Ты же настоящий ангел-хранитель всех в этом грёбаном мире». Но Хосок не волшебник, не всевышний и власти не имеет, как бы ни старался, он не мог спасти всех и каждого, не мог уберечь, забрать себе все проблемы и беды, все те тянущие чувства, которые губят ранимые души одна за другой, он не мог сделать их всех счастливыми, как бы сильно не было его желание, но он должен сделать всё, чтобы рыжие, как блестящие бока спелых апельсинов, лучи солнца никогда не потускнели. Хосок опускает ладонь на затылок парня, невесомо поглаживает, пока Чимин тихонько хлюпает сопливым носом и указательным пальцем ковыряет его футболку – неосознанно старается занять себя хоть чем-нибудь, и оглядывается по сторонам. Хосок осматривается в поисках кого-нибудь из персонала больницы, но путается взглядом на стоящем неподалёку Тэхёне, и всё вокруг на мгновение будто отходит на второй план, размывается эффектом блюра. Хосок разбивается о холодное стекло, застывшее в его глазах, режется о заточенные осколки и покрывается корочкой льда от одной только мысли – если битое стекло царапает так сильно, ощутимо больно его, то что чувствует сам Тэхён, у которого хрустальный сплав забился в каждую клеточку тела? У него взгляд нечитаемый, пустой, как отражение в зеркале, и за всё это время, что они добирались до больницы, Тэхён не сказал ни слова и… Наверное, не стоило позволять ему ехать. Но даже сейчас, когда поздно задумываться над правильностью принятого впопыхах решения, Хосок не знает, что было бы лучшее и правильнее: оставить его дома одного или дать оказаться среди неприветливых серых стен, неприветливость которых, на самом деле, сейчас имеет самое ничтожное значение. Хосок почти решается на то, чтобы окликнуть парня («посмотри на меня хотя бы, чёрт возьми»), но именно в этот момент в коридоре появляется доктор, который как раз направлялся в их сторону. Когда седой мужчина со сложенными очками, торчащими из нагрудного кармана белого халата, подходит ближе, почти поравнявшись с палатой, в которой находился Чонгук (видимо, это и был его лечащий врач), Хосок убирает ладонь с головы Чимина и делает несколько шагов вперёд; он вежливо наклоняет голову, извиняется и просит уделить минутку внимания. А получив согласный кивок, не ходит вокруг да около, тратя бесценное время, и спрашивает напрямую: – С ним всё будет в порядке? Позади стоящий Чимин вцепляется в запястье Хосока так, будто думает, что чем сильнее он сожмёт руку, тем обнадёживающее будет ответ доктора. У Чимина пальцы маленькие, аккуратные, но когда врач начинает говорить, то Хосок невольно думает, что от этой мёртвой хватки – ещё чуть-чуть, – и он бы услышал хруст собственных ломающихся костей. Но Чимин продолжает сжимать запястье титановыми тисками, а мужчина монотонно объяснять: – Пациент всё ещё без сознания, так что пока сложно сказать что-то конкретное, – доктор достаёт из кармана очки и надевает их на переносицу. – Нужно провести несколько обследований для более полной картины его состояния. Хосок понимающе кивает; сейчас и правда не на что было рассчитывать, слишком мало прошло времени, чтобы можно было что-то утверждать, но попытаться всё равно стоило. Хосок благодарит врача за информацию, и тот идёт к палате. Чимин сжимает кольцо своих пальцев с такой силой, что по чужому запястью расползается краснота – может быть, после останутся даже синяки, – дёргает на себя, и когда Хосок со страдальческим видом наконец поворачивается в его сторону, сверлит многозначительным взглядом. Негласная просьба повисает в воздухе. До Хосока не сразу, но доходит, чего хочет Чимин, и он окликает доктора: – А нам нельзя к нему? – Пока нет, – коротко отвечает тот и скрывается за дверью палаты Чонгука. Хосок вздыхает, а Чимин наконец ослабляет хватку, но руку не убирает – это глупо, наверное, но ему правда кажется, что так становится немного спокойнее, безопаснее и, быть может, появляется чуть больше надежды на то, что этот кошмар скоро закончится. – Тогда, наверное, нам нет смысла здесь сидеть. Вернёмся, когда он придёт в себя или хотя бы станет что-нибудь известно. Чимин морщится, он уходить совсем не хочет, но вместе с этим отчётливо понимает, что торчать посреди коридора и мешаться всем под ногами – дело тоже бесполезное, поэтому нехотя, но всё-таки кивает в ответ. – Не волнуйся, – говорит Хосок и наклоняется, мимолётно, чтобы никто не увидел, прикасаясь к губам. – Всё будет хорошо. Чимин вымученно, почти незаметно улыбается и шепчет короткое: – Спасибо. Хосок оборачивается, чтобы позвать Тэхёна: – Тэ, пойдём домой... – но осекается, потому что не обнаруживает его позади себя. На том месте, где ещё недавно стоял Тэхён, сейчас никого не было, и у Хосока сердце пропускает удар. С вытаращенными глазами он взволнованно начинает крутить головой по сторонам, на автомате предполагая уже самое худшее, что всё, пиздец, приехали, и надо быстрее найти пропажу, пока та не успела чего-нибудь натворить – что-то вроде тэхёновой привычки, его личного кредо, ему даже делать ничего не нужно, чтобы оказаться в очередной беспросветной заднице. Но искать не приходится долго. Хосок замечает его стоящим возле двери в палату. Та не закрыта до конца, и виднеется небольшая щёлка с выливающейся из неё полоской света и приглушённым монотонным писком приборов; наверное, врач просто слишком спешил. – Эй, Тэхён… Но тот ничего не отвечает, не поворачивает головы и даже почти не шевелится. Тэхён заглядывает внутрь – зачем это делает (делает только хуже), зачем вообще подошёл, он понятия не имеет, и, наверное, ему даже нельзя здесь находиться, но всё выходит непреднамеренно, неподвластно, он даже не успел осознать, что в один момент стоял у стены, а в следующий – уже перед приоткрытой дверью в палату. Тэхён не думает, попросту не способен сейчас искать причины собственным поступкам; в голове мутный, совершенно непроглядный туман, вязкий и тягучий настолько, что выбраться из него не получается. Тэхён смотрит и никак не может поверить в то, что видит. Мало что удаётся разглядеть из-за мельтешащих врача и медсестры, но. Тэхён видит руку, что лежит поверх одеяла, и ему кажется, что так не бывает. Что она не может быть такой бледной; настолько белой. Как свежий, только что выпавший снег, с расплывающимися на нём яркими багрово-алыми кляксами гематом. Это же невозможно, так не бывает, ведь руки у Чонгука сильные, крепкие и совсем не похожи на тростинки, усыпанные инеем, а кожа у него по-здоровому смуглая, как тростниковый сахар, и сочная, будто впитавшая в себя солнце; не белая. Тэхён взглядом ведёт тонкую линию от кончиков неподвижных пальцев, медленно огибает косточку запястья, задевает за царапину, что прямо над ней, поднимается выше, к сгибу локтя, от которого трещинами, как от брошенного в стекло камня, расходятся синеющие вены – яркие, слишком выделяющиеся, и такого тоже не может быть; от руки вверх тянется прозрачная трубочка, Тэхён не знает, для чего она, и не уверен, что хочет вообще это знать. Медсестра, что крутилась у изголовья кровати, проверила небольшой монитор, сделала для себя короткую запись в карточке, выбросила использованную вату и отошла, чтобы взять ещё. Пока она была там, Тэхён не видел ничего дальше сгиба локтя. Теперь он видел всё. Чонгук – самый сильный из всех его знакомых; Чонгук, Тэхён уверен, сильнее всех на свете. Он быстрый настолько, что догнать его почти невозможно, невероятно ловкий, даже на дерево забраться может, а ещё он поднимает и таскает Тэхёна, как невесомую пушинку, и совсем не напрягается. Чонгук, который всегда был воплощением восхищающей силы, сейчас казался Тэхёну самым беззащитным созданием в мире. Тэхён неосознанно делает шаг вперёд; чувствует, как его держат за локоть и не дают ступить дальше (наверное, Хосок), потому что нельзя заходить и не стоит мешать врачу, Тэхён, наверное, где-то на задворках сознания понимает это, но он же должен защитить его. У Чонгука содрана кожа с правой стороны лица, веки плотно закрыты и губы мертвенно синие. Тэхёна отчаянно колотит, а перед глазами всё начинает плыть. Почему это происходит именно с нами?

__

Из открытого настежь балкона тянет предрассветной прохладой; Намджун почти полностью обнажён (на нём надеты только боксеры), и кожа на голых плечах сразу покрывается россыпью мелких мурашек. Устроившись на краю кровати, он пододвигает к себе столик на колёсиках и открывает крышку ноутбука. На электронных часах в углу экрана – с прекрасной точностью – четыре двадцать три, в общем-то, не самое подходящее время для работы, но только не для Намджуна, привыкшего уделять делу каждый свободный момент: проблемы сами не решатся, а деньги, совершенно точно, с неба не упадут. Намджун кликает на ярлык почты; проверяет новые сообщения, в которых, в основном, ежедневные отчёты – ничего нового и интересного, исключительно «для галочки», но одно привлекает его внимание больше остальных. Из заголовка он выхватывает ключевые слова: есть информация, замечен и видит знакомое имя – Ким Тэхён. Намджун прокручивает страницу вниз. – Интересно… – одними губами произносит он, разглядывая чёрно-белые снимки с уличной камеры наружного наблюдения. Потому что это действительно любопытно – насчёт Тэхёна босс больше не давал никаких распоряжений, Намджун это помнит с абсолютной точностью. Он задумчиво трёт переносицу, решая, что же делать с полученной информацией, как в его мысли вклинивается хриплый голос, появившегося с балкона парня: – Ты хоть когда-нибудь отрываешься от работы? Намджун не обращает внимания на лёгкий язвительный укол, просматривает ещё несколько писем и, не увидев больше ничего, что заслуживало бы внимания, закрывает почту. Когда кровать за его спиной едва ощутимо прогибается под тяжестью ещё одного человека, а носа касается горьковатый табачный запах, он всё же говорит: – А ты хоть когда-нибудь отрываешься от сигарет, Юнги? Ответом ему является недовольное ворчание и: – Заебал уже. Давай спать. Сказав это, Юнги отворачивается лицом к стене и до самого уха прячется под одеялом – ему холодно буквально всегда и даже в тёплые майские ночи. Намджун чувствует натянувшуюся на висках ноющую головную боль, неприятный зуд под веками, будто туда песок попал, и, кажется, ему действительно не помешает немного отдохнуть. Он захлопывает крышку ноутбука. Комната мгновенно погружается в темноту.