Destiny

Сокджин заканчивает день с чувством лёгкой усталости во всём теле, но тягучим, как сладковатый запах сахарной пудры с кексов, удовлетворением от проделанной работы. Ему действительно нравится работать в кофейне – по-тёплому уютное место притягивало своей искренностью, добродушными улыбками посетителей, которым, непременно, хотелось отвечать тем же, и ненавязчивой тишиной, разбавляемой лишь негромкими разговорами людей за столиками и звоном маленького колокольчика на дверях. Каждый новый день хоть и был похож один на другой, но это однообразие не тяготило, не вставало поперёк горла и не заставляло вдыхаемый воздух в лёгких скручиваться в тугую больную спираль. Быть может, это сам Сокджин уже вышел из того светлого возраста, когда шило в заднице постоянно зудит и требует чего-то нового снова и снова, когда монотонность гнетёт, и бежать хочется только вперёд – без оглядки на прошлое и будущее, когда есть только здесь и сейчас, и оно, определённо точно, просто обязано быть ярче солнечного луча в самый жаркий летний день, но в двадцать шесть стабильность воспринимается наградой, чувством уверенности и стойким ощущением, что ты делаешь всё правильно. Что ты именно там, где и должен быть. Сокджин, в общем-то, не думает, что бариста – это его призвание и то, чем он будет заниматься всю жизнь (с наличием в папке с документами диплома о высшем юридическом это выглядело бы, как минимум, разочаровывающе в глазах родителей), но пока ничего менять не хотелось, и, более того, Сокджина всё устраивало. Варить кофе и приветливо улыбаться пока лежало к душе больше, чем извечное копание в горе бумажек. А, быть может, двадцать шесть – это ещё чертовски рано, чтобы становиться по-настоящему взрослым и научиться делать вещи, которые нужно делать, без проклятого чувства, что тебя заставляют. Или попросту научиться стискивать зубы и терпеть. Ясный майский вечер по-особенному красив, безоблачен и разливается нежным абрикосовым светом сквозь тонкие занавески на окнах кофейни. Рабочий день уже закончен, и посетителей давно нет, кофемашина выключена, а аккуратные белые чашечки стоят чистые и перевёрнутые вверх дном, но в воздухе всё равно кружит неутихающий аромат смеси молотых зёрен и свежей выпечки, который, кажется, впитался в кремовые стены, салфетки, лакированный пол и не рассеится уже никогда. Сокджин утомлённо выдыхает, проводит рукой по волосам, трепля их и откидывая со лба чёлку, и обводит внимательным взглядом помещение, убеждаясь, что всё в порядке и можно заканчивать смену. Он снимает с нагрудного кармана рубашки бэйджик со своим именем и логотипом заведения в правом нижнем уголке и попутно ставит в голове невидимую галочку, как напоминание, что нужно по дороге домой не забыть зайти в магазин и купить еды манерному вислоухому коту, который с недавних пор переехал к Сокджину от друга, у которого внезапно разыгралась аллергия на шерсть. Короткошёрстный плюшевый Император, больше напоминающий маленькую табуретку с короткими ножками, всецело оправдывал свою величественную кличку и не стеснялся вести себя так, будто ему весь мир очень сильно задолжал. А потому если Сокджин таки забудет купить кошачий корм, то позже бежать до ближайшего супермаркета всё равно придётся, потому как терпеть под дверью настойчивое мяуканье, граничащее с истеричными воплями, вторую ночь подряд он вряд ли сможет. Сокджин вздыхает снова, теперь уже обременённый своей участью добродетеля, старающегося помочь всем и каждому, и, убрав бэйджик в коробочку за стойкой, собирается пойти в комнату для персонала, чтобы снять форму и переодеться, но отвлекается на смутно знакомый голос, окликнувший его: – Хён… Сокджин теряется на каких-то доли секунды – двери кофейни, конечно, ещё открыты, но на них висит табличка, которую не заметить сложно, что заведение уже закрыто, он сам её вешал и потому уверен на все сто процентов, – а потом поднимает голову, и замешкавшаяся растерянность из взгляда мгновенно растворяется. Не то чтобы Сокджин забыл его голос, но они виделись всего однажды, и это было недели две назад, если не больше, и требуется чуть дольше, чем повисшая в воздухе секунда, чтобы понять, кого он видит перед собой. Но. Тысяча «но» множатся на десятки людей, которых Сокджин видит каждый день; он здоровается, принимает у них заказы, перебрасывается парой вежливых фраз, попутно интересуется у ждущего свой заказ клиента, как прошёл день, разговаривает, прощается и так снова и снова, по кругу, бесконечные голоса – разные, индивидуальные, со своими особенностями, но единственный, что врезается Сокджину в память, как неисчезающий аромат кофейных зёрен, который, кажется, уже в крови, – густой, бархатный голос, глубокий, как горная щель или любовь к небу, совершенно особенный и который забыть, отчего-то, совсем не получается. Тот самый голос, что сейчас зовёт его снова: – Сокджин-хён. Он отмирает наконец и мягко растягивает губы в приветственной улыбке: – Можно без формальностей, я же говорил. Тэхён стоит у самых дверей, невольно прячет лицо за свисающей чёлкой и тихо бормочет что-то вроде извинений – Сокджин не очень понимает за что, он, вроде как, и не в упрёк это сказал, но когда Тэхён поднимает голову и смотрит на него, Сокджин теряется вновь, забывает, о чём думал мгновение назад, и слова так и остаются у него на языке. Сокджин разбивается о нарастающие льдины, режется о грубую корку с острыми краями-разломами, у Тэхена в глазах застывшее бесцветное стекло, что вспарывает легкие, и становится трудно дышать. Сокджин смотрит на него, не способный отвести застрявший в непробудной пучине взгляд, и думает лишь о том, что тот Тэхён, с которым он встретился в первый раз: задумчивый, трудно сговорчивый, но с солнечным светом, спрятавшимся внутри, и тот Тэхён, что сейчас стоит в паре метров от него – словно два разных человека, и Сокджин уже не уверен в том, что знает хотя бы одного из них. Тэхён поглубже натягивает капюшон и засовывает руки в карманы, прячется, как крохотный птенец, ненароком выпавший из гнезда в мир, где никто не накроет крылом, укрывая от неприятностей, где дождь слишком сильный и отдавать приходится больше, чем принимать взамен (а Тэхён, кажется, отдал уже слишком много). Из него будто выкачали жизнь, вытянули весь воздух, и Сокджин больше не видит те большие – как два озера – распахнутые глаза оленёнка, которыми Тэхён разглядывал плакаты с меню, в первый раз придя в эту кофейню. Тэхён молчит, и Сокджин особо не рассчитывает на ответ, когда спрашивает: – Что-то случилось? Ему, наверное, стоило сдержаться, потому что, в общем-то, кто он такой, чтобы лезть в душу, но на неприкрытое беспокойство в тоне Сокджина толкает тот факт, что Тэхён, вроде как, пришёл к нему сам. Но, правда, это всё равно ничего не даёт – Тэхён только головой мотает и утыкается взглядом в лакированный пол. Сокджин негромко вздыхает, понимая, что к нему, вероятно не за советом пришли, не выговориться и не болью поделиться, а лишь попросить – безмолвно и едва слышно – помочь от этой боли не сойти с ума. Почему именно к нему, Сокджину, на самом деле, всё равно, не об этом думается, когда тонкое, совсем хрустальное, стекло в твоих руках вот-вот рассыплется в пыль; превратившимся уже в привычку движением он проводит рукой по волосам и старается говорить как можно непринужденнее: – А чего не позвонил? – Телефон разрядился, – хрипло отзывается Тэхён и всё же поднимает голову: – Мне не стоило сюда приходить? Сокджин, вероятно, что-то неправильно делает, раз почти каждое его слово превращается в стрелу с заострённым наконечником – ему почему-то действительно легче думать, что дело в усталости или в нём самом, чем в том, что Тэхён априори ждёт опасности отовсюду. Как жить в вечном страхе, Сокджину не известно, но мысли эти ядовитые и их хочется поскорее выкинуть из головы. – Нет, что ты, – возвращает он улыбку на лицо. – Я рад тебя видеть. Совсем немного остается до неуместного всегда и я хотел тебя увидеть, но Сокджин вовремя осекает себя, а Тэхён, кажется, и вовсе не обращает никакого внимания. Он неуверенно ведёт плечами, сжимается как-то весь и спрашивает: – Ты не занят? – Как раз закончил смену, – отвечает Сокджин и на автомате тут же интересуется: – Ты что-то хотел? Тэхён молчит недолго, будто пытается подобрать нужные слова, но те так и не приходят, а потому на выдохе он говорит простое: – Побудь со мной немного? И Сокджин, глядя в его потускневшие глаза, не находит ни единой причины для отказа. А еще желания это делать, но он гонит от себя неправильные мысли, которые сейчас совсем не к месту (что глаза у Тэхёна всё равно невероятно красивые, а в звуке голоса хочется утонуть), Сокджин лишь просит подождать, пока он сходит в подсобку и переоденется. Тэхён кивает и натянуто поднимает вверх уголки губ. – Хорошо. // Майский вечер приятный на ощупь, как будто остывающий свет медленно опускающегося за горизонт солнца можно потрогать – всё ещё хранит остатки разогретого дня, но с каждой минутой становится всё тише, прохладнее, невесомее. По берегу пеленой стелется вечерний ветер: после полуденной теплоты, к которой после промозглой зимы не так быстро привыкнуть, он может стать даже спасением, отдушиной, но Сокджин не может отделаться от ощущения холода – не своего, чужого. Наверное, не стоило сейчас спускаться к реке. У Сокджина дома кот не кормленный, дела, которые вроде и мелкие, но отнимают несправедливо много времени, завтра утром снова на работу, а он сидит на траве в паре метров от кромки берега и уходить не думает. Тот самый привычный, размеренный мир, который ему так нравился, остаётся где-то за дорогой, за закрытой дверью с маленьким колокольчиком, где-то в прошлой жизни, которая, кажется, была так давно, и Сокджин полуприкрытыми из-за зыбкого золотистого света глазами смотрит на новый, неизведанный, что находится рядом с ним. Они видятся второй раз, и Сокджин никак не может понять, какой он, этот мир. Наверное, две встречи – это просто чертовски мало для того, чтобы делать выводы, но Сокджину кажется, что дело не только в этом. За то время, что он проработал в кофейне, он встречал разных людей: открытых и непритязательных, как бесплатный рекламный журнал на стойке информации, спрятавшихся в себе, отгородившихся от остального мира каменной стеной, разговорчивых и в противовес им наоборот – совсем неболтливых, любящих двойную порцию сахара в кофе, от которого сводит зубы, или предпочитающие терпкость букета специй, растворённого в аромате молотых зёрен, – Сокджин видел разных, но таких, как Тэхён, не встречал никогда. И для того, чтобы это понять, ему не потребовалось даже две встречи. Хватило лишь одного взгляда (того самого, первого), чтобы Сокджин оказался за бортом собственных убеждений – оказывается есть что-то в этом мире, способное выбить почву у него из под ног. Не то чтобы он думал о себе в каком-то особенном ключе неприкосновенности, вовсе нет, но годами формирующиеся взгляды вели по одному пути и невольно внушали уверенность в том, что когда то самое случится, он сможет выстоять и оставить плечи расправленными: гордо, непоколебимо. И, конечно же, Сокджин никогда не думал о том, что на очередном повороте его будут ждать большие, как два кристальных озера, глаза… Тэхён почти ничего не говорит, только зябко ёжится, смотрит то на примятую траву под ногами, то поднимает взгляд к реке и молчаливо слушает, что рассказывает Сокджин. Зачем он пришёл к старшему – Тэхён сам до конца не знает. Он вообще в последнее время не думает (мозг выключился будто по щелчку, как защитный механизм, не позволяющий свеситься с распахнутого окна восьмого этажа), делает всё на автомате и даже не помнит, чем занимался сегодняшним утром. Быть может, если бы он предпринял хотя бы жалкую попытку разгрести собственные мысли, то где-то за толщей битого стекла он смог бы разглядеть невыносимость чувствовать на себе липкие взгляды – Хосока, который знал слишком много для того, чтобы остаться в стороне, а ещё Чимина, что своим безмолвным состраданием заседал в крови вязкими тромбами, – немое сочувствие, обычно бывшее спасательным кругом, сейчас было больше похоже на проклятую жалость, на камень, привязанный к шее, на лишнее напоминание о своих же промахах и признание собственной слабости. Но вместе с тем Тэхён пытался не уйти на дно окончательно – это выходило скорее подсознательно, чем осознанно, и возможно, что эти самые инстинктивные попытки ухватиться за кромку берега и привели Тэхёна к Сокджину, который был ему совсем незнаком, но отчего-то казалось, что всё равно мог закрыть своей спиной от потока леденящего ветра. Это совсем другая жизнь – с другим восприятием и совсем иными ощущениями, в которых Тэхён надеялся потеряться и забыться хотя бы на короткое мгновение, спастись, отгородиться от своего мира, что в одночасье перестал быть ему домом. От мира, который отгрызал по кусочку, пережёвывал, выплёвывал – и даже если вернуть на место, уже не будет как прежде, от ядовитых паров, что до кислоты отравляли где-то под рёбрами, от жизни, в которой каждый новых вдох давался труднее предыдущего. Скованные лёгкие разрывало тугой болью, а Тэхён просто слишком устал карабкаться наверх в одиночку. Заходящее солнце бледным светом последних лучей ласково мажет крыши домов на другом берегу, разливается, как пыльца в масле, золотой россыпью и вытягивает последнее из растворяющегося дня – и в каждом выходе сверкающих переливов есть что-то до потаённой глубины прекрасное, что-то, чего нельзя увидеть, но можно почувствовать кончиками пальцев и мелкой дрожью под рёбрами. Но Сокджин делает вдох лишь потому, что по-другому никак и совсем не смотрит на закатные блики. Он теряется где-то ближе; тонет, как утопает сама речная гладь, отражаясь в глазах напротив – Тэхён не отводит от воды взгляда, кажется, что пытается что-то рассмотреть, найти среди ряби едва заметных волн от ветра, ищет, но никак не находит. В его застывших, будто потерявших свой цвет глазах блики от затонувшего солнца, битое на грубые осколки стекло и чёрт возьми, почему так холодно, когда, на самом деле, сегодняшний вечер – один из самых тёплых за последнее время. И Сокджин убеждает себя (пытается и отодвигает подальше ненужные мысли), что это единственная причина, по которой он снимает с себя кардиган и накидывает его на сутулые плечи младшего. Длинными пальцами Тэхён цепляется за вязаную ткань, ёжится, словно зарываясь поглубже, и поднимает глаза на Сокджина, а по его искусанным губам можно различить тихое: – Спасибо. Тот качает головой – мол, пустяк, не стоит, а сам внутри чувствует липкий страх от одной только мысли: «Что же должно было такого произойти, чтобы весь мир в одночасье потерял свои краски…». Сокджин не хочет знать ответ на этот вопрос, слишком боязно нырять и слишком много шансов не выбраться на берег, Сокджину лишь хочется как-то помочь согреться, но он так и не решается коснуться чужого плеча: ладонь на мгновение робко поднимается в воздух, а потом снова опускается на траву. Тэхён вдыхает аромат сокджинова одеколона от ворота кофты и произносит уже чуть громче: – Правда, спасибо, хён. Сокджин удивляется неприкрыто искренне: – За что? Тэхён отвечает не сразу, словно нужные слова всё никак не даются ему, а, быть может, он просто ищет их не там, но когда он вновь заговаривает – почти неслышно, – тень невесомой улыбки проскальзывает на потрескавшихся губах: – За то, что ты такой… хороший. И его взгляд снова теряется в водной глади. Сокджин же теряется где-то немного ближе, чем песчаная кромка берега.

__

У Чимина весь день всё валится из рук – в буквальном смысле. Проснувшись утром в уже опустевшей квартире, не успев даже разлепить глаза, он расплескал горячий кофе: обжёгся сам, закапал пол, а потом и вовсе выронил чашку, и та кривыми осколками разлетелась по всей кухне – пока подбирал, высматривая битые куски по углам, умудрился порезаться – не сильно, но, тем не менее, неприятно, – а потом ещё долго рыскал по квартире в поисках пластыря. Пластырь, конечно, всё-таки нашёл, но за это время уже успел оставить пару пятен на футболке и попутно споткнуться ногой о маленький порожек (опять же, не смертельно, но, господи, сколько можно-то?). То ли чиминова удача сегодня взяла выходной, то ли что-то ещё, вроде закрывшегося рога изобилия, но когда телефон выпадает из его рук, да так, что задняя панелька с коротким треском отваливается и отлетает под кровать, то у Чимина уже нет сил проклинать всё вокруг: он только глухо бубнит, матерясь себе под нос, и опускается на пол. Возя рукой под кроватью, Чимин натыкается на шелестящую пустую упаковку от презерватива, по-тупому хихикает, как какой-нибудь сопливый школьник – и хрен знает почему: потому что возбуждённый Хосок непомерно криворукий, и это, если вспоминать после, чуть больше, чем просто забавно, или же что-то ещё, что ненароком всплывает в его голове. Чимин достаёт её, собираясь позже выбросить, и снова ныряет ладонью в темноту. Панель от телефона Чимин так и не находит, зато чувствует, как его пальцы задевают обо что-то твёрдое. У него нет и никогда не было привычки и тяги копаться в чужих вещах, но от приевшейся за последнее время скуки, когда каждый новый день похож на предыдущий, любопытство разрастается с невероятной скоростью, а ещё ничего же страшного не случится, если я просто посмотрю, что там такое, и, протянув обе руки под кровать, в следующее мгновение Чимин вытаскивает оттуда небольшой пластиковый кейс. К любопытству добавляются задумчиво сведённые на переносице брови. // Выходя из лифта на площадку своего этажа, Хосок внезапной мыслью осознаёт, что уже давненько не чувствовал той странной боли в груди, которая врезалась незаточенными клинками, скручивала и не давала нормально вдохнуть – учитывая тот факт, что он понятия не имеет, что это вообще такое было, то утешение весьма слабенькое, но, тем не менее, подпитывает и без того приподнятое настроение. Хосок старается держать планку и улыбается теперь уже за троих – после случившегося с Чонгуком Тэхён совсем стал потерянным и даже почти не разговаривает ни с кем, а Чимин хоть и пытается скрыть волнение и страх в глазах, но маска отстранённости всё сильнее покрывается глубокими трещинами. А Хосок, даже если придётся вырезать острым ножом эту ободряющую улыбку на своём лице, сделает всё, чтобы помочь тем, кто когда-то вытащил его с самого тёмного дна. С разрозненными мыслями он засовывает ключи в замок и, два раза щёлкнув, открывает дверь. Придерживаясь рукой за косяк, Хосок стаскивает кеды и удивляется застывшей в квартире тишине – он не помнит, чтобы Чимин предупреждал его, что куда-то сегодня уйдёт. Решая, что парень, наверное, просто уснул, скинув толстовку, Хосок тихими шагами добирается до спальни: Чимин слишком прелестный, когда спит, а потому вызывает до трясучки жгучее желание прижать его к себе и как можно крепче обхватить всеми конечностями, какими только получится дотянуться. Но стоит только ступить за порог комнаты – Хосок застывает в дверном проёме, вязким ужасом и разрастающимся льдом примерзает к полу, а иллюзия полёта мгновенно трескается, как хрупкое стекло. Чимин сидит на полу у кровати, перед его коленями крышка чёрного кейса, а на раскрытых ладонях лежит пистолет. И когда он поднимает глаза, от пустого взгляда потухших янтарных зрачков у онемевшего Хосока внутри всё сжимается до боли, от которой хочется кричать в голос.