Destiny

«Again, until the morning within the time that I spend, I’m wishing for happiness to what’s beyond the sky. The sky is blue and the sunshine is piercing and my tears are gleaming».

Как тогда, много лет назад, когда высокая пожелтевшая под полуденными лучами трава в поле была одного с ним роста, когда облака можно было хватать с крыши – протяни руку, и они незамедлительно опутают молочной мягкостью тонкое запястье, когда золото было в мерцании воздуха, а драгоценности изумрудными камнями рассыпаны под ногами, когда жизнь была где-то там, далеко, за кованым забором, что казалось её и не существовало вовсе… Как тогда Тэхён ловил в глубоких тёмных глазах ускользающий грейпфрутовый сок закатного солнца (и блеск всех драгоценностей мира пыльцой оседал на кончиках коротких ресниц), так и сейчас на квадратных метрах ослепительно белой больничной палаты он видел в них то же тепло: неподдельное, какое бывает только у лучей, что спускаются с неба. И эти глаза, что смотрели на него в ответ, были всё те же – как тогда, много-много лет назад… Совсем ребячливый взгляд, потерянные чёрные бусинки, отражающие холодный блеск лампы под потолком и хотевшие казаться – стать, быть – такими же ледяными, как стекающая по стенам бледность, такими же отстранёнными, существующими где-то вне: вне этой жизни и самих себя, где ничто не может принести боль, не сможет заставить ощутить собственную слабость, где можно будет спрятаться под стеклянным куполом… Но Тэхён знал, что всё это ложь. Ненамеренная, но абсолютная. Маски, ставшие единственной защитой от мира, каждый день которого скручивался в груди больной спиралью, спасением, помогающим открывать глаза по утрам и делать новый вдох. И Тэхён был готов отдать всё и вырвать из себя кусок тлеющей надежды – и помочь этой лжи стать правдой. Держать голыми руками маски, лишь бы они не пошли трещинами, впуская черноту внутрь, лишь бы мальчику, которого никто никогда не любил, стало хоть немного легче… Когда-то у Тэхёна было всё – и жизнь вне забора, и родное тепло, а ещё будущее, которое далеко-далеко, но которое определённо точно есть… У мальчика, которого никто никогда не любил, не было ничего. Холодный принц маленького королевства без жителей и подданных, выкладывающий перед собой узоры из расколотых льдин. А кровь из его разбитых коленок окрашивала замёрзшее стекло в алый цвет. Когда-то у Тэхёна было всё. Сейчас у него есть только Чонгук. И Тэхён никогда бы не подумал, что это крохотное «только» может стать больше целого мира. Что мальчик, которого никто никогда не любил, тот холодный для всех принц может смотреть на него столь согревающе, так тепло, что… Тэхён отпускает (давно уже да, на самом деле, вот только признаться в этом самому себе немного сложнее) то всё, что у него когда-то было – бесполезное и такое ненужное, что всё оно, в действительности, пустое, как лёд, и не имеет никакого значения. Сейчас. Завтра. Всегда. И вечность множится в Тэхёне, разрывными импульсами пронзая насквозь, а маленький ребёнок внутри повторяет, как заведённый: «Моё-моё-моё…», как самый большой на свете эгоист, – но они в палате одни, и этот взгляд устремлён только на него… «Моё-моё-моё…» Каждый миллиметрик смуглой кожи, каждая уже успевшая затянуться царапина, каждая смоляная ресница, обрамляющая распахнутые веки, каждая растрёпанная прядь волос, что разбросаны по подушке, трещинки на губах, кончик носа, впадинки ключиц, едва заметный румянец на щеках, пронзительная сочность тёмных, почти чёрных, зрачков – Тэхён ловит каждое движение воздуха и тихо, молчаливо преданно тоже хочет стать им, чтобы незаметно дотрагиваться, касаться, ласково поглаживать и быть всё время рядом. Тэхён вдыхает концентрированную теплоту и… «Моё-моё-моё…» А всё остальное не имеет значения, и все драгоценности мира меркнут рядом с глазами, что смотрят сейчас на него. Тэхён аккуратно, почти беззвучно прикрывает за собой дверь, а Чонгук словно теряется в один момент, когда моргает несколько раз, а осознание происходящего обрушивается на него – крошится на части и совсем не знает, что ему делать. Он дёргается и, уперевшись руками в подбитую простынь, пытается приподняться (одно летит за другим, и до Чонгука вдруг доходит, будто ударом в голову, что он не видел его полгода, господи, грёбаных полгода, это же так долго…), но Тэхён оказывается чуть менее заторможённым, чем неуклюже извернувшийся Чонгук: – Боже, да лежи ты, – смазано выдыхает он – оба пропускают момент, когда расстояние между ними сокращается до ничтожного метра, – и, почти невесомо положив ладонь на плечо, заставляет Чонгука опуститься обратно на постель. Тэхён задерживает руку немного дольше, чем того требует мимолётное прикосновение: неосознанно, будто невидимые нити на мгновение спутываются, на совсем короткую секунду, но которой достаточно для того, чтобы угасший ток прострельнул под кожей. Он убирает ладонь, тут же пряча её в кармане толстовки, и садится на стоящий возле кровати стул, его взгляд тут же рассеянно утыкается куда-то в пол (скрытые за опущенным козырьком кепки глаза выдают натянувшуюся в нём тонкой струной неловкость), а Чонгук смотрит на него с подушки и ловит себя на тоскливой мысли, что он не хотел бы, чтобы после всего произошедшего их встреча была вот такой. Жалкой – от того, что жалок и беспомощен он сам, лежащий в больничной палате, побитый, как загульная дворовая собака, и виновный по всем статьям, но никчёмный настолько, что все попытки хоть что-то исправить проваливаются одна за другой – горько-тоскливой и с непередаваемым привкусом скорби по всему, что когда-то было. Под разорванным прикосновением всё ещё горячо, слышатся отголоски сердцебиения (кажется, что чужого), а Чонгук пытается, но безуспешно, найти в себе хоть какие-то слова. Но те даются с трудом даже в мыслях, а во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу: Чонгук рвано втягивает в себя воздух, пальцами хватаясь за край одеяла. Он рядом настолько, что можно дотронуться. Но Чонгук так и не решается протянуть руку. Он был уверен в том, что не заслуживает даже эту встречу, не заслуживает того, чтобы снова увидеть, снова почувствовать, что он не стоит этих растерянно спрятанных глаз, ресницы на которых могут достать до неба… Но Тэхён здесь. И Чонгуку кажется, что само небо спустилось к нему. Повисшее в воздухе безмолвное молчание первым нарушает Тэхён: шмыгнув носом (майские дожди хоть и тёплые, но ветер и привычка всё время ходить нараспашку обнуляют все прелести весенней погоды), он наконец поднимает голову и вместе с этим где-то внутри усмехается сам себе – а вот у Чонгука хватило мужества посмотреть ему в глаза… Но это и не удивительно, ведь из них двоих именно Чонгук всегда был тем, за чьи поступки после не становится стыдно. Тэхён словно спотыкается об его взгляд, и произнесённое на выдохе: – Как ты? – выходит слишком растерянным. У Чонгука в мыслях невольно всплывает: «Это я должен был спросить у тебя», а картинки последних месяцев ускоренной кинолентой пролетают перед ним, и становится неимоверно стыдно – снова и с новой силой – за то, что он такой упёрто-бесполезный, не способный видеть дальше собственного носа. Прилетевшая камнем в голову новость о том, что: «Все могут ошибаться и ты – тоже», далась сложно, тягуче и до сих пор оставалась чем-то из раздела фантастики – ощущение слабости Чонгуку в новинку, но за такое количество пустых часов, наполненных лишь белизной разглядываемого потолка над головой, и таких же неосознанных мыслей внезапно оказалось, что он тоже, кажется, человек… Маленькая точка в большой вселенной, у которой тоже могут быть слабости и неидеальные места. Но вне стен палаты любая из этих мыслей не имела значения и была без веса, ведь он тот, кому не позволено быть несовершенным. Вот только оттереться от налипших пятен теперь невозможно трудно, а незавершённость отлаженного годами механизма пугает и ставит в тупик. Чонгук кусает и без того потрескавшуюся от сухости губу и спрашивает: – Поверишь, если я скажу, что хорошо? Говорит, а сам не может отвести взгляд: его напополам разрывает парадоксальность – Тэхён от и до абсолютно такой же, но вместе с тем в нём что-то неуловимо изменилось, и Чонгук никак не может распознать что именно. Но чувство это хоть и странное на вкус, но не тяжелое и не вызывает того страха, что бывает перед неизвестным, скорее что-то отдающее толикой уверенности в том, что всё действительно может быть хорошо… – А ты попробуй, и узнаем, – и короткая ухмылка, проскользнувшая на чужих губах, снимает ещё несколько делений с внутренней шкалы тревожности. Невесомая лёгкость заполняет образовавшуюся пустоту, и правила этой невинной игры приходятся Чонгуку по вкусу. Он задумчиво поджимает губы, а после сообщает: – Врач сказал, что если моё восстановление и дальше пойдёт такими темпами, то уже скоро смогу оказаться дома. Так что, – натянуто улыбается Чонгук, – наверное, всё и правда в порядке. Всё сказанное, на самом деле, чистая правда, вот только рамки «скоро» никем не уточнялись, и Тэхён наверняка улавливает недостаточность убеждений, ставя где-то внутри себя невидимую галочку, но вслух только тихо выдыхает: – Хорошо… Словно если это произнести вслух, то поверить будет легче. В кармане вдруг начинает вибрировать телефон – Тэхён терпеливо ждёт, когда тот перестанет, но звонящий оказывается куда настойчивее, чем того хотелось бы, и Тэхён всё же нехотя достаёт мобильник из штанов. Он не собирался ни с кем сейчас разговаривать, вытащил, чтобы просто сбросить звонок, но взгляд невольно цепляется за высветившееся на экране имя Сокджина, и палец на короткое мгновение застывает над мигающей красной кнопкой: не будет ли некрасиво, если он вот так..? Хён обычно не докучает своим вниманием и если напоминает о себе, то только для того, чтобы услужливо поинтересоваться, как у Тэхёна дела, и, быть может, позвать по завершению смены на чашечку вкусного кофе. – Не ответишь? – видя замешательство парня, спрашивает Чонгук. Нельзя отрицать, что кофе Сокджин действительно готовит превосходный, вот только к сладкому Тэхён так и не пристрастился. – Нет, – отзывается он и решительно проводит пальцем по экрану, сбрасывая звонок. Вибрация замолкает, и снова становится тихо. Тишина эта не давящая, но дискомфортная, не та, что с каплями уютности и насквозь пропитанная теплом, когда, лёжа на широкой постели, хочется прижаться к чужой груди, дышать через раз, вдыхая знакомый – совсем родной – запах, и молчать, молчать… Ловить мгновение, задерживая его в себе чуть дольше, чем позволено вселенной, нарушать ход времени и чувствовать себя невозможно счастливым. – Какое-то дежавю… – едва слышно произносит Тэхён, пряча подбородок в вороте толстовки. Чонгук смотрит на него непонимающим взглядом. – Совсем как тогда, когда я зачем-то притащился на тот перекрёсток, хотя понятия не имел, что тебе сказать, – тоскливо усмехается Тэхён. Проведя языком по обсохшим губам, Чонгук на это отвечает лишь: – Я рад, что ты пришёл. Тогда и сейчас. За всё то время, что они знакомы, с самого детства Тэхён почти уверен в том (почти, потому что раньше верить почему-то хотелось), что Чонгук никогда не говорил чего-то подобного: ни ему, ни кому бы то ни было, просто потому что это Чонгук, тот самый, что маленький холодный принц пустынного королевства. Никогда до этого. Но сейчас он рушит все свои льдины и говорит: – Потому что я скучал по тебе. Чёрт, я так скучал по тебе, Тэхён. Талая вода в чужих глазах накрывает Тэхёна высокой волной, сносит заслонки, защитные стены, смывает весь мусор, разбитые осколки, что так больно резали его изнутри, вымывает раскрошенные камни, которые только груз, пригвоздивший ко дну, и ничего больше, и уносит с собой всё то ненужное, что не давало всплыть и вдохнуть полной грудью. Ничего. Ничего не имеет значения. Ни тогда не имело, ни сейчас. И никогда не будет. – Что ты… – обрывком едва различимо шепчет Чонгук, когда Тэхён наклоняется и щекой прижимается к его ладони, что лежит поверх одеяла. Тот прикрывает глаза и тёплым дыханием теряется между исцарапанных пальцев, а у Чонгука под веками вдруг начинает нестерпимо щипать от осознания того, сколько они безвозвратно потеряли. Времени, возможностей, целых жизней, растворившихся в холодной космической дымке. И ради чего? Чонгук с силой стискивает челюсти – ему, на самом деле, хочется взвыть в голос, потому что, боже мой, ведь так много. Несколько раз быстро моргнув, Чонгук пытается не растерять последние крупицы своей стойкости – не перед Тэхёном ему стыдно разбить вековые маски, перед собой. Он приподнимается на локтях и тянется второй рукой: Чонгук мелко дрожит, когда кончиками пальцев касается его лица (как же долго он этого ждал), он вспоминает каждый свой сон, что был отражением погибшей реальности, когда казалось, что вот он, совсем-совсем рядом, что можно даже дотронуться, но иллюзии каждый раз беспощадно разбивались на мелкие ледяные осколки, стоило только открыть глаза. Чонгук рычал, ударами о стены сдирал кожу с костяшек и сходил с ума снова и снова. Каждый день, каждое утро, каждую ночь. Чонгук сходит с ума прямо сейчас. Но в этом сумасшествии он готов остаться навсегда. Потому что это – не иллюзия. Потому что он рядом, и это – реальность. Тэхён накрывает чужую ладонь своей и открывает глаза. – Знаешь, – вдруг говорит он; негромко, чтобы не нарушать мягкость повисшего молчания – того самого, что уютное… – У меня было много времени обо всём подумать. На самом деле, ничего такого, но я понял одну вещь. Чонгук бы соврал, если бы сказал, что ему совсем не страшно. Что ему не страшно услышать свой собственный приговор. Который он, конечно, заслужил. – Какую? – голос внезапно оказывается севшим до хрипотцы. Не отпуская руки, Тэхён поднимает голову, и взгляды вновь спутываются в одну тонкую невидимую нить: – Что жизни без нет. Чонгук безвозвратно тонет в этих глазах, в этой теплоте, в этой бесконечности, что растекается на его ладонях, когда спрашивает: – Без… чего? А в ответ слышит: – Без тебя. Небо окрашивается россыпью изумрудных звёзд.