Destiny

Чимин – отражение всего, что происходит вокруг. Серость промозглого ливня, что льёт за окном вот уже целые сутки, отпечатывается в его глазах сплавом зеркального серебра, руками, которыми он невольно обхватывает себя за плечи, когда тоскливо выглядывает через забрызганное стекло на улицу: и в дожде есть что-то невозможно прекрасное – вроде согревающих объятий, клетчатого пледа для уютности и приглушённой дорожки засмотренного до дыр, но всё такого же любимого фильма на фоне, а ещё узоры на той стороне окна можно рассматривать целую вечность, вот только искристое солнце всё равно нравится Чимину чуточку больше. Яркие золотистые по утрам и покрывающиеся бронзой к вечеру лучи отражаются на радужке вспыхнувшим янтарём, забурлившим энтузиазмом (иногда даже кажется, что сил хватит на то, чтобы на своих двоих смотаться на тот конец света и обратно) и несмолкающим теплом под рёбрами, которым хочется делиться со всеми вокруг. Чимин и делится, плескает вокруг себя лучистое солнце, оставляет на всём, до чего дотягивается, невидимые следы, и сам от этого становится только светлее. Он всё реже надевает маску холодной отстранённости; лишь там, где выжить по-другому нельзя, и лишь с теми, кто его этому когда-то научил. Роль послушного сына Чимин отыгрывает, как бог, смиренно стоит рядом с отцом на очередном банкете, где его присутствие почему-то необходимо, кивает, когда тот что-то говорит, смотрит уважающим взглядом и всем своим видом подчёркивает образ идеальной семьи, где он – прилежный ребёнок, окружённый заботой, а вокруг царит понимание, и все друг друга любят… И раньше ему казалось, что так оно и было. Впрочем, в родительской любви Чимин не сомневается и сейчас, вот только он уже не ребёнок, а мир, оказавшийся за стенами родного дома, оказался совсем не таким, как он себе когда-то представлял. Что защитный стеклянный купол над головой – скорее тяжкий груз, давящий на плечи, чем проявление внимания и заботы, а если в какой-то момент перестать следовать установленному регламенту, то температура вокруг резко начинает снижаться. И Чимин хочет быть благодарным, хочет быть тем сыном, которого хотели видеть перед собой его родители, когда с самого детства выстраивали его жизнь по кусочку, поднимая по ступеням всё выше и выше, он хочет вернуть всё, что они в него вложили – прежде всего, быть рядом, как всегда были они, вот только, покидая приём, отец не даёт ему возможности, смотрит несокрушимо холодно (почти не смотрит, на самом деле), не говорит ни слова и почти сразу садится в свою машину, оставляя Чимина на краю тротуара со стойким ощущением, что он что-то делает неправильно. И Чимин только сейчас, взглянув на мир с изнанки, своими глазами увидев ту, другую, жизнь изнутри, начал понимать, насколько сильно он заблуждался всё это время. Что он не тот, кто может делать то, что захочется, и выбрать любую дорогу, а кукла с верёвками, привязанными к рукам и ногам, выбора у которой нет. И что кукловод очень сильно огорчится, когда его любимая игрушка, в которую было вложено немало сил и времени, вдруг перестанет правильно работать. Родители не перекрывают ему кислород, не блокируют карточку, вот только желания пользоваться ею (да и, наверное, права) больше нет, Чимин и так считает себя виноватым в том, что случилось, что привычный уклад полетел под откос, а в доме, в котором он вырос, он уже не появлялся несколько месяцев. Никто не говорит об этом вслух, но его там, кажется, больше не ждут. Только мать иногда справляется о его делах по телефону – скорее по привычке и негласным требованиям образа идеального родителя, который она всегда выдерживала на сто баллов из ста, – спрашивает мимоходом не нужно ли Чимину чего-нибудь, на что он думает про себя: «Чтобы вы перестали считать меня домашним животным, которое вдруг перестало слушаться хозяина», но вслух произносит лишь: – Нет, ничего. И добавляет горькое на послевкусие: – Люблю вас. И скучаю. А в ответ, прежде чем в трубке раздадутся отрывистые гудки, слышит: «Мы тоже» без единой капли тепла. И, возвращаясь домой – туда, где теперь его дом на самом деле – после очередного приёма, который не больше, чем образец истинного лицемерия (всегда был им, в действительности), Чимину горестно настолько, что скрывать это совсем не получается. Он оставляет у порога новенькие блестящие туфли, стаскивает с себя дорогой костюм, что специально привёз водитель ещё утром, часы из ограниченной серии, лохматит рукой уложенные в салоне волосы и чувствует себя настолько… пустым, ровно настолько же, настолько всё это не его. Больше нет или никогда им и не было, Чимин не знает. Чимину всё равно. Ему больше не хочется думать, потому что мысли эти безрадостные, тяжёлые, каменные и ещё сильнее заставляют ощущать собственную ничтожность. С потерянным взглядом он каждый раз, как неприкаянный, ищет Хосока по всей квартире – чаще всего находит того спящим на диване в гостиной или курящим на кухне или балконе и даже не ворчит по этому поводу, лишь молчаливо утыкается лбом в грудь и закрывает глаза, вновь напитываясь неподдельным теплом, что успел неумело растерять. А Хосок так же безмолвно выбрасывает недобитый окурок и рукой поглаживает по голове, зарываясь пальцами в жёсткие от лака для волос пряди, треплет их и не задаёт ненужных вопросов. Ведь Хосок чертовски понимающий, а волосы у Чимина невозможно мягкие даже сейчас. Чимин – отражение всего, что происходит вокруг, искренность неприкрытая и по нему можно сверять часы. Это замечает и Тэхён, почти сразу, считывает в мелочах, определяет по участившемуся смеху, широте улыбки и сияющему взгляду – тому самому, что был у Чимина, когда Чонгука, наконец, выписали, и он шумно и вдохновлённо влетел на кухню, где преспокойненько пил кофе Хосок, а Тэхён столь же умиротворённо копался в своём телефоне, впечатался плечом в косяк, попутно беззаботно матернулся по этому поводу, потирая ушиб, и разрушил в пух и прах благозвучное молчание, сообщая животрепещущую новость. Тэхён, в общем-то, тоже получил смску от Чонгука, да и Хосоку уже успел сказать между делом, но Чимину было очень радостно и очень всё равно на это, и Тэхён, вздохнув, подумал, что от него не убудет, если он даст Чимину себя счастливо потрепать. Потому что у Тэхёна самого гора с плеч и настроение, резко поползшее вверх. Потому что внутри наконец-то становится необъяснимо легко. Ровно до того момента, пока, подпитываясь всеобщим наслаждением жизни, Чимин тихонько не дозревает, как часовая бомба, до своего максимума и в один прекрасный день не разрывается озарившей его идеей в стиле: «Мы ведь ещё никогда не собирались все вместе!». А потом обводит взглядом присутствующих в лице невыспавшихся и противящихся любой физической активности Тэхёна и Хосока и так лукавенько добавляет: – Вчетвером. А потом отправляет сопротивляющегося Хосока протереть пыль на шкафах и полках. Хосок противится, как может, ментально упирается в косяки, ворчит, что он слишком стар для этого дерьма, что «ну его нафиг, и так сойдёт, давай лучше полежим», «ну Чимин-и-и…», но получив на это нетерпящий возражений взгляд и больнючий щелбан в лоб, с горем пополам таки взбирается с влажной тряпкой на стул. Пока Хосок кругами возил тряпкой по поверхности шкафа, размазывая клочки скопившейся там пыли, периодически чихал, когда та забивалась в нос, и что-то недовольно бормотал вполголоса, Чимин скептичным взглядом обвёл комнату – устроили свинарник, мать его… – тяжко и многозначительно вздохнул, косясь на Хосока (Хосок, видать, затылком что-то почувствовал, вздрогнул мелко, вроде: «Ты же не заставишь меня одного всё вылизывать?..» и, не оборачиваясь, завозил тряпкой активнее), и поймал за шкирку надеющегося незаметно улизнуть в свою спальню Тэхёна. Если у Хосока по определению выбора не было – Чимин может и душенька, и выглядит, как божий агнец, спустившийся с небес, вот только хрен с ним забалуешь: себе же дороже, – то Тэхёну думалось, что у него-то выбор всяко есть, но… Хрен там тоже. – Сходи-ка ты в магазин… – волоча парня за собой, любезно просит Чимин и находит где-то клочок бумажки. Правда просьба по своему оттенку звучит скорее как: «Прекрати делать такое скорбное лицо и чеши, давай, реще». Покусывая в раздумьях кончик ручки, он записывает, что нужно купить, а побледневший от перспективы тащиться на улицу (да ещё и в магазин, да ещё и возвращаться потом с кучей пакетов…) Тэхён стоит рядом и медленно испускает дух, краем глаза с ужасом наблюдая невообразимо растущий список. Что там можно настрочить кроме «Вино. Много вина. И что-нибудь на закуску» Тэхён не знает, но, понуро опустив голову, покаянно молчит. Хосок сочувствующе чихает с высоты шкафа. // Тэхён бы соврал, если бы сказал, что совсем не нервничает. Возможно, это и была одна из причин, по которой он дал себя незаслуженно вытолкать за дверь: первая заключалась в том, что Чимин и не собирался слушать ничьи возражения, без лишних слов всунул в руки список, толстовку с вешалки и, победно хмыкнув, закрыл входную дверь с другой стороны, а вторая – Тэхёну нужно было немного времени наедине с собой, чтобы собраться с мыслями. Когда кто-то был рядом, в большинстве случаев всегда получалось на что-то отвлечься, но вот когда Тэхён шёл по улице в полном одиночестве, те обрушивались на него непроглядной, неизбежной волной… Тэхён мог бы принять облик вселенского дурачка и искреннего изумления, типа: «Вчетвером? А кто это четвёртый, интересно?», вот только даже его закрученных в узлы извилин хватит на то, чтобы понять, кто же там всё-таки четвёртый. Или первый, смотря с какой стороны взглянуть. Первый всегда, везде и во всём и последний для самого Тэхёна. И это было бы невероятной глупостью, если бы не было правдой. Зайдя в супермаркет, Тэхён берёт в руки пустую корзину и медленно идёт между стеллажей. Привычный уклад жизни меняется на сто восемьдесят градусов – снова, – и Тэхёна, если честно, уже подташнивает от таких поворотов, как от катания на американских горках, ещё один разворот – и у него вряд ли найдутся силы вернуть себя на дорогу, ещё один… Ещё одна оплошность, оступка и провал неизбежен. А лететь в бездну больно. Он знает это наверняка. Чонгука выписали около недели назад, но за это время они так и не встретились – Чонгук сказал, что в компании накопилась невообразимая куча дел, требующих его непосредственного вмешательства, а Тэхён и не настаивал, потому что… страшно? Непривычность ли пугала его или же остаточные воспоминания, которые не давали ступить ни одного лишнего шага, он не знал, но вместе с тем было в нём что-то большее, чем страх перед неизвестностью, что-то выше и намного сильнее. Желание. Неконтролируемое, тлеющееся в груди сосредоточенным сгустком желание просто быть с. Настолько близко, насколько это возможно (невозможно по всем законам вселенной). Но у Тэхёна своя вселенная, что с кожей цвета тростникового сахара, тёмными – бесконечно глубокими, рядом с которыми мир – всего лишь песчинка, – глазами, с ещё не прошедшим до конца следом на правой щеке и гладкими блестящими на свету волосами, в которые нестерпимо хочется зарыться пальцами и гладить, гладить… Гладить, как ненормальный. Как параноик. Как зависимый, наконец добравшийся до объекта своего вожделения. И дышать полной грудью, заполняя лёгкие, только одним человеком, который сам словно необходимый воздух… Чертыхнувшись, Тэхён разворачивается на пятках, потому что задумался, отвлёкся и прошёл холодильник с напитками. Не глядя трясет головой, то ли поправляя чёлку, то ли выкидывая такие ненужные сейчас мысли, накатывающиеся в черепной коробке со скоростью нарастания снежного кома, и… врезается в чью-то крепкую грудь. Несдержанный выдох срывается с губ Тэхёна скорее от неожиданности, хотя впечататься лбом – тоже приятного мало, и он поднимает глаза, чтобы коротко извиниться и пойти дальше своей дорогой, но… – Эти двое сказали, что ты ушёл в магазин. Сначала голос, а потом до Тэхёна доходит и всё остальное. Как близко. То ли ослепительность белого свитера Чонгука, то ли его такая же ослепительная полуулыбка заставляют Тэхёна часто поморгать глазами, привыкая к вспыхнувшей на фоне унылого супермаркета яркости, и сгенерировать в ответ недовольно-ворчащее: – Ага, а эти двое не уточнили, что меня внаглую выперли из квартиры? Тэхён искренне считал, что за Хосоком здесь тоже висел грешок – когда Чимин совал ему в руки сложенный пополам листок и выпёхивал в коридор, приговаривая: «Чеши-чеши и не ной», а Тэхён бегающим взглядом искал спасения, Хосок, его последняя надежда, только посмотрел на него, горько вздохнул, мол, извини, друг, ничем помочь не могу, и отвернулся протирать очередную полочку, чтобы только не видеть эту представшую перед ним драму и вселенскую несправедливость. Хосок предпочёл спасение собственной задницы, и Тэхён теперь в глубине души гаденько надеется, что Чимин в порыве вылизать всё до блеска заставит его с тряпкой в зубах исползать на коленях всю квартиру. Око за око, мать его. Тэхён гневно перекладывает корзинку из одной руки в другую, свободной столь же гневно лезет в холодильник и вытаскивает оттуда двухлитровую колу – ладони не хватает и приходится тащить за горлышко, а Чонгук тихо ржёт про себя от того, как у Тэхёна всё ущемление и недовольство на лице вылезло, но решает не комментировать, ну его нахрен, ещё под горячую руку попадёт, Тэхён же и словом обложить может так, что потом не отмоешься, и по слишком разговорчивой морде хлопнуть, чтобы в следующий раз думала, прежде чем лезть, так что Чонгук только мирно подходит ближе и пытается забрать корзину из его рук. Чонгук не преследует этим порывом ничего такого, он вообще не преследует им ничего, всего лишь хочет помочь, но Тэхён дёргается, как ужаленный, отступает на шаг и хмуро поворачивается к нему с таким взглядом, что: «Ещё раз полезешь – руки оторву и вставлю обратно другим концом». Чонгука подмораживает на пару секунд, а Тэхён пользуется этой заминкой и устремляется дальше вдоль стеллажа: он ещё и половины не нашёл… Хрипло прокашлявшись – нормальненько так, ничего не скажешь, – Чонгук идёт за ним, как приклеенный, и, догнав, недоумевающе выглядывает из-за спины: – Эй, ну чего ты? Тебе же неудобно, давай помогу. – Я тебе сейчас сам помогу, – цедит в ответ Тэхён и тянется на верхнюю полку за чипсами. – Справлюсь как-нибудь. Тэхён вполне себе осознаёт, что ведёт себя, как глубоко обиженная стерва, да и вообще весьма по-скотски, но если Чонгук не хочет думать о себе сам, то Тэхён согласен предстать в чьих угодно глазах распоследним мудаком, но взять таскать тяжести человеку, недавно пережившему аварию и только-только покинувшему стены больницы, он не позволит. Тэхён отводит взгляд и идёт дальше, потому что что-то объяснять он тоже не собирается, но Чонгук всегда видел его насквозь. Он словно мысли прочитывает, когда говорит, уверяя: – Я в порядке, Тэхён. Тэхён останавливает и резко оборачивается, впериваясь в Чонгука налитыми сталью сужеными зрачками: – Хочешь помочь? – сощурившись, переспрашивает он. – Тогда заткнись и не путайся под ногами, пока я не найду всё, что Чимин написал в своём грёбаном списке, – выплёвывает Тэхён, разворачивается, чтобы пойти дальше, но тут же оборачивается вновь: – И да, геракл, подержи вот это, будь добр, – саркастично прошипев, он пихает в руки Чонгуку большую пачку чипсов. Чонгук пытается сдержать расползающуюся по лицу улыбку, но выходит, откровенно говоря, хреново, и он ржёт почти в открытую, прижимая к груди шелестящую упаковку. – Ты такой забавный, когда пытаешься выглядеть строго. – А ты безголовый кретин, который игнорирует ремень безопасности, – тихо бормочет себе под нос Тэхён, но Чонгук всё равно слышит. И он, словно мгновенной вспышкой, вдруг понимает, почему Тэхён так себя ведёт. Что у него, на самом деле, есть все причины для этого. Не перед женщиной, что гладила его по растрёпанной голове, когда только-только оказавшийся в новом доме Чонгук категорически не принимал реальность, кричал во сне, беспокойно сбивал под собой простынь и скидывал одеяло с кровати, когда он просыпался в холодном поту – она была рядом, говорила, так тихо-тихо, что всё хорошо, и стала ему матерью, которой у него никогда не было; не перед отцом, который дал ему всё, и которого Чонгук так боялся подвести; не перед компанией, где все дела встали мёртвым грузом, потому что Чонгук безголовый кретин, который игнорирует ремень безопасности, и даже не перед другом, который, в действительности, единственный, кто терпеливо выносил и закрывал глаза на все его закидоны, а то, что у него дерьмовый или, как там говорят любители преувеличенной гуманности и ненаучных терминов, «сложный» характер, Чонгук и сам прекрасно знает, но даже не перед Чимином он был виноват больше всего. Больше всего Чонгук виноват перед Тэхёном. За то, что заставил его волноваться. Тэхён, наклонившись, возится на нижней полке стеллажа с сухими завтраками («Заодно, – предусмотрительно отметил Чимин. – Чтобы завтра снова не ходить в магазин»), а Чонгук вперивается взглядом в его приглаженную макушку и даже не может представить, что чувствовал бы на его месте. Он даже не уверен в том, что слово «волноваться» подходит тому чувству, которое от одной только мысли, от одной только картинки в голове, где кожа белая, словно мука, а губы синие-синие, колючей проволокой сжало грудь… Чонгуку виновато и горестно до скрипа зубов. Он сильнее сжимает пачку чипсов в руках, ломает их там, наверное, все и спешно догоняет уже успевшего уйти к кассе Тэхёна. Из супермаркета они выходят в полном молчании: Тэхён, нагруженный и сопящий, как вьючный осёл, несильно пинает носком кроссовка попавшийся на дороге камушек и словно вдогонку за ним уходит вперёд на пару метров, и Чонгуку вот это уж совсем невыносимо – право слово, лучше бы огрызался… Нерешительно плетясь позади, Чонгук поправляет ворот свитера и осторожно спрашивает: – Пакет тоже не дашь мне? Тэхён грузно молчит и снова пинает камушек, и тот от удара ускакивает в тянущиеся вдоль тротуара кусты. Он сам не знает, почему продолжает вести себя так, словно это всё чужое ему, потому что это глупо – бежать от того, от чего убежать нельзя: от себя и того, что стало тобой… И он не ждёт ничего, ни слов, ни поступков, в этом нет никакого смысла, когда всё уже давно решено, Тэхёну, наверное, просто нужно немного времени, чтобы привыкнуть… привыкнуть не бояться, быть может? Ничего, но Чонгук всё равно говорит: – Прости, – Тэхён не видит, но наверняка его белый свитер сияет на солнце. – Прости, – повторяет чуть громче Чонгук, – что пришлось пройти через это. Тэхён вздыхает и сбавляет шаг. – Мы оба накосячили, – признаёт он, поравнявшись с Чонгуком. – И ничего уже не изменить. Да и надо ли? Просто… – Тэхён заминается, закусив губу, и договаривает уже едва слышно: – Я смогу пережить всё, если ты будешь рядом со мной. И от этих слов Чонгуку становится так тепло, как было всего лишь раз в жизни: когда они совсем одни – только вдвоём – были на том поле, а пропитанная полуденным солнцем трава щекотала лодыжки… – И, отвечая на твой вопрос, – вздёргивает подбородок и безапелляционно мотает головой Тэхён, – нет, пакет тоже не дам. Чонгук улыбается, видя его картинно нахмуренное лицо, подходит ближе и протягивает руку, пальцами дотрагиваясь до тонкого запястья и оседая на нём безмолвным невесомым прикосновением. Сжимая ручку пакета, Тэхён чувствует, как электрические разряды под кожей так же тихо выстукивают: Я буду. // Прежде чем выйти на балкон, Тэхён коротко оборачивается у распахнутой настежь двери: Чимину надо отдать должное – после избавления от оков уборки и приготовлений (Хосок был похож на загнанную высохшую тень с тряпками в руках, когда Тэхён вернулся из магазина, жалобно простонал, взывая к сочувствию, а Тэхён на это только гаденько хмыкнул, занося пакеты на кухню – «Так тебе и надо»), внеплановые посиделки, тянущие даже на частную мини-вечеринку, удались и очень скоро приняли облик тихого семейного вечера, протекающего под вино и непринужденные разговоры. Без двусмысленных ситуаций и неловкого молчания Хосок с Чонгуком сладились даже быстрее, чем предполагал Тэхён. Нет, он был уверен в том, что эти двое обязательно найдут точки соприкосновения, но что так сразу и так много – удивительно и клёво одновременно. После пары бокалов вина под тяжелый взгляд Тэхёна Хосоку, как старой тетушке в кругу семьи, рассказывающей всё самое стыдливое, позорное и давно забытое, отчего-то приспичило поделиться с окружающими любопытненькими историями: Чимин катался по полу, Чонгук прятал лицо за ладонью и тихо там ржал, а Тэхёну с покрасневшими кончиками ушей просто очень сильно хотелось стукнуть хёна. В итоге почти так и получилось – вошедший во вкус Хосок так разошёлся, что пришлось затолкать ему в рот большой кусок пиццы. Тэхён здесь и так, кажется, самый богатый на стрёмные моменты, так что когда Хосок, заваленный на спину, пытался отбиться и хрипел что-то про то, что он не любит с перцем, Тэхён сверкал глазами и любезно советовал: – Жри. А Чимин веселился ещё сильнее. И даже с искренним: – Ну бля-я-я... – расплескал вино из кружки (гурманов здесь отродясь не водилось, а потому бокалов было всего два и на всех не хватило). И, тихо похихикивая, уполз за полотенцем. Так вот сейчас, когда с балкона тянет тонким шлейфом никотинового запаха хосоковых сигарет, а в комнате Чимин и Чонгук, устроившиеся на диване, о чём-то тихо-мирно разговаривают, Тэхён прочувствовал осевшее на языке послевкусие, словно после добротного вина – бархатное, едва уловимое ощущение спокойствия, когда, наконец, всё на своих местах и что дальше будет только лучше. Но в груди с каждым днём нарастает и стягивается тугой узел, который зудит и ноет, напоминая о том, что ничего не «наконец», что дышать нужно через раз, стараясь не растерять это хлипкое чувство спокойствия, потому что Тэхён был уверен – лучше не будет. Потому что ничего не закончено. А ещё в том, что во второй раз отец Чонгука, когда узнает (а он узнает с вероятностью двенадцать из десяти) не будет с ним столь... терпеливым. Тэхён скользит взглядом по уткнувшейся в экран чиминова телефона макушке Чонгука и, тихо вздохнув, выходит на балкон. Уперевшись локтями в перила, Хосок блаженно потягивает сигарету и щурится от стелящегося вверх по лицу дыма. Тэхён встает рядом и по-змеиному обещает: – В следующий раз, когда соберешься меня опозорить, я в долгу не останусь и расскажу им, как несколько лет назад ты хотел стать, – он сморщивается, будто съел что-то невообразимо противное, и делает в воздухе кавычки пальцами, – рэпером. В жесте непризнанного актёрского таланта Хосок прикладывает ладонь к груди: – А вот это подло. И протягивает Тэхёну раскрытую пачку. Прихватив фильтр двумя пальцами, тот утаскивает себе сигарету – так, лишь для баловства – и задумчиво тянет: – Бли-ин, у меня даже видео где-то должно быть... Хосок толкает его в плечо, мол, заткнись, а сам про себя думает: да-а, было времечко, когда глупые мечты совсем не казались таковыми... И от этого грустно если только самую малость, да и то с налетом добрых воспоминаний, в которых тоже есть что-то хорошее. Хосок молчаливо делится зажигалкой и столь же молчаливо убирает её обратно в задний карман джинс, а Тэхён просто слишком хорошо его знает, чтобы не заметить неладное. – Тебя что-то беспокоит? – пытаясь заглянуть другу в глаза, спрашивает он. Тот сначала мотает головой, вроде: «С чего ты взял?», взглядом путается в потемневшем небе – уже поздно, оказывается... Но Тэхён смотрит так настойчиво, да и видит его насквозь, что после безуспешной игры в переглядки Хосок всё-таки сдаётся: – Я соврал, – тушит окурок о бетон с наружной стороны перил и продолжает: – Не рассказал ему всё, как обещал. Тэхён сводит брови и смотрит непонимающе. – Я не сказал Чимину, что принимал наркотики, – едва слышно выдыхает Хосок и тянется за новой сигаретой. – Не смог, понимаешь? Ещё ниже опуститься в его глазах... Просто... Его пальцы непослушно дрожат, щёлкая по колесику зажигалки, и подкуриться удаётся только после нескольких попыток. Тэхён устремляет взгляд вдоль домов на сливающуюся линию горизонта, цепляется за неё, будто бы там есть ответы на хоть какие-то вопросы – так жить было бы проще, когда знаешь, что нужно делать, чтобы получалось правильно, но их там нет, как и не оказывается в самом Тэхёне. Он лишь кивает в ответ, что понимает, говорит, что Чимин обязательно поймёт тоже, но Хосок трясёт головой на это, бормочет бессвязно, что: «Да, знаю, он же... Он же лучшее, что случалось с этим миром, но могу ли я вот так взять и...» и прячет глаза за свисающей чёлкой – ему от самого себя невозможно мерзко. Становится тихо, только слышно, как дым расползается по ночному воздуху, а потом Тэхён вдруг говорит: – Помнишь, что мы тогда сказали друг другу? – он поворачивается к Хосоку: – Что прошлое должно оставаться в прошлом. Неважно, что было до, важно то, что есть сейчас. Хосок вдыхает эту мысль, словно никотиновый шлейф, и, распробовав на вкус, чуть заметно вздёргивает вверх уголки губ: конечно он помнит. – Точно, – уже шире улыбается он и пальцами выщёлкивает окурок с высоты балкона. И после напоминания о самом простом, о чём иногда забывается по чистой случайности, вроде должно стать легче, будто камень вытолкнули из груди, вот только Тэхён, очевидно, так не считает, когда хмурится ещё больше и говорит: – Ты соврал и мне тоже. У Хосока складочка меж бровей залегает от недоумевания, а Тэхён смотрит на него и поясняет: – Я знаю, что иногда ты плохо себя чувствуешь и прячешься в ванной. Я слышу, Хосок. Что с тобой происходит? – уже мягче и без пугающего взгляда спрашивает Тэхён. За то время, что Тэхён «отошёл от дел», Хосок, если честно, успел подзабыть, что он, вообще-то, несколько долгих лет встречался с клиентами не самого первого сорта, и умение подмечать любую подозрительную мелочь – будь то бегающий взгляд или подрагивающие руки – выработалось в нём до максимума, и что спит Тэхён мало и некрепко, а не услышать приглушённый полотенцем кашель, ночь через ночь разрывающий хосоково горло, может только сопящий в две дырочки Чимин, которого и утром хрен добудишься. Хосок мысленно матерится на свою же неосмотрительность, а вслух произносит: – Просто мышечные спазмы, – пожимает плечами он. – Ничего такого, о чём стоило бы волноваться. Тэхён не верит нихрена, смотрит недоверчиво, но сказать ничего не успевает, потому что в ночной уже медленно рассеивающийся полумрак (сколько вообще время? Ещё же, кажется, только совсем недавно солнце опускалось за горизонт) врезает звонкий голос Чимина из комнаты, которому куда предпочтительнее перебудить воплем всех соседей, чем потрудиться и подойти на своих двоих: – Ну где ты там? Мы же так опоздаем и всё пропустим… Тэхён вскидывает бровь и резонно интересуется, куда можно опоздать в такой час. Хосок хмыкает и лыбится просто как придурок, когда говорит: – Встречать на берегу рассвет. И, несильно похлопав Тэхёна по плечу, ускользает с балкона, оставляя после себя ещё не успевший развеяться запах сигарет. Тэхён стоит так ещё совсем немного, вдыхает рассредоточенную в воздухе прохладу – она такая лёгкая, почти что невесомая и почему-то вкусная… – и думает, что ему тоже уже пора возвращаться. Когда он переступает маленький порожек (о который, на самом деле, можно стукнуться до поплывших перед глазами звёздочек), в комнате только Чонгук, а в квартире очень тихо. Очень. Тэхён опускается рядом на диван без особых мыслей – получается не очень близко, но вытянутой руки хватит, чтобы дотронуться; сейчас, в предрассветные часы, когда ночь только-только начала потёкшими красками стекать за выглядывающую между домов размытую линию горизонта, сидя рядом с Чонгуком, Тэхён смотрел на него полуприкрытым взглядом и думал лишь о том, что даже если бы опасения оправдались, и благородное лицо Чонгука вдруг оказалось изуродованным (на самом деле, Тэхён не признавал это слово – использовать в одном предложении «Чонгук» и «уродство» казалось ему чем-то невообразимо недопустимым), так вот если бы это случилось, Тэхён уверен, Чонгук всё равно остался бы самым прекрасным из всех, кого он знает. Самым прекрасным из всех людей на земле. Но царапины уже почти затянулись, корочки на содранной коже подсохли и открашивались с зарастающих ранок, синяки превращались в исчезающие бледно-жёлтые пятна… А Тэхён в того, кто путает день с ночью. Потому что вот так, засмотревшись на Чонгука, можно не заметить и пропустить мимо себя половину жизни. А Тэхёну и всё равно, если так. Наверное, он об этом и думал (или не думал ни о чём вообще), когда придвинулся ближе и руками потянулся к чонгукову свитеру. Но смотреть не перестаёт: любуется… Неотрывный взгляд, в котором томная пелена распознаётся безошибочно, такое же беспрерывное молчание или же что-то ещё толкает Чонгука, но: – Хочешь поговорить? Тэхён просовывает кончики пальцев в звенья крупной вязки, перебирает в ладони белоснежный свитер и мотает головой: – Не хочу ни о чём больше говорить. К чёрту. Прошлое остаётся в прошлом. Чонгук, надо думать, согласен с этим, потому что в ответ он лишь негромко спрашивает: – А чего тогда хочешь? – и видит бог, он сделает всё, что сейчас попросит Тэхён. Но Тэхён только тянет его на себя и на выдохе произносит: – Тебя. И целует так, что все рассветы мира вспыхивают у Чонгука перед глазами. Тэхён никогда не думал, что это возможно, что можно чувствовать кого-то настолько сильно. Когда чужое дыхание – словно вырванное, выхваченное из тебя самого, когда жадные прикосновения разгорячённых рук – только для тебя и ни для кого больше, когда сердце, колотящееся в чужой груди, – твоё собственное. И всегда было им. Дрожащими, как от тяжёлой наркоманской ломки, руками Тэхён стаскивает с Чонгука свитер, откидывает его куда-то в сторону и в ту же секунду вновь припадает к искусанным покрасневшим губам: он невозможно сильно успел соскучиться даже за это короткое мгновение разорванного поцелуя… Кожа Чонгука горячая, раскалённая, и ладони Тэхёна, скользящие по его груди, оплавляются тлеющим воском; он сам – нагрет до предела, что ещё немного, и вся вселенная зайдётся пылающим огнём. Остановиться – невозможно. Потому что Чонгук – невозможный во всех существующих и выдуманных реальностях, от кончиков блестящих волос до кончиков пальцев, что уже у Тэхёна под одеждой. Тэхён рвано хватает ртом воздух, мелко дрожит, и Чонгук, избавив его от футболки (ворот, наверное, после останется непоправимо растянутым, но), прижимает к себе с той силой, что не находила выхода всё это время; всё то время, что Чонгук был без. Заслуженно, но совершенно… невыносимо. Уткнувшись лицом в изгиб шеи, Тэхён губами припадает к коже, сцеловывает влажные капельки, осевшие во впадинках ключиц, и обволакивает волнами сбитого дыхания, вслушиваясь, как в напряжённой груди колотится сердце; так оглушающе и так реально. Это не сон. Но даже если он, Тэхёну всё равно. Он счастлив в этом сне и ни за что не хочет просыпаться. Но Чонгук – не выдумка, Чонгук – самая настоящая реальность. Его крепкие, сильные, но такие ласковые и нежные руки гладят спину Тэхёна, будто говорят, что он в безопасности, что не нужно ничего бояться, потому что он рядом и обязательно защитит, что всё хорошо, что всё будет хорошо. Его влажные поцелуи осыпают плечи, шею и лицо, остаются на них невидимыми следами, отпечатками, обещаниями. И Тэхён верит, верит безоговорочно. Потому что не верить – не может. Обогнув плечи, Тэхён скользит ладонью вниз, блаженно впитывает каждое прикосновение, а в ответ дарит всего себя без остатка. Он поднимает голову и немного отстраняется, когда под подушечками пальцев чувствует грубую кромку зарастающей раны, что шрамом чуть ниже правой ключицы на долгую память оставил вошедший в грудь осколок лобового стекла. У Тэхёна губы начинают дрожать от одной только мысли, что… Но Чонгук не даёт даже возможности подумать о том, что могло бы быть, не позволяет ужасающим картинкам вновь всплыть в голове; положив руки на поясницу Тэхёна, обнимает ещё крепче и целует в висок, мягким шёпотом обещая, что больше никогда не заставит за себя волноваться. Уголки губ Тэхёна благодарно ползут вверх, но в следующую секунду невесомая улыбка сменяется лукавой ухмылкой, а в глазах вспыхивают настоящие языки пламени. Он толкает Чонгука назад, заставляя лечь на спину, а сам устраивается на его бёдрах и проворными движениями расстёгивает пуговицу на джинсах парня и тянет вниз за язычок молнии. Тэхён словно издевается, словно вдруг решил поиграться, потому что делает всё тягуче медленно, а искры из его потемневших зрачков никуда не исчезают; они осыпаются на Чонгука звёздным дождём, блестящей пыльцой покрывают с ног до головы, и кажется, что сам космос раскрывается перед ним. Стащив с Чонгука (а заодно и с себя) джинсы, Тэхён ёрзает бёдрами, трётся о тонкую ткань его боксеров, чувствуя под собой уже возбуждённую плоть. – Надо же, – хмыкнув, говорит он, – как ты быстро. Лукавит при этом, на самом деле, просто потрясающе: самому уже невмоготу настолько, что перед глазами всё плывёт. Чонгук с силой сжимает его задницу в руках и почти шипит: – Полгода, Тэхён. Полгода, блять. Тэхён скалится, а потом резким движением прижимается вплотную сквозь ткань трусов к торчащему бугорку члена своим, что уже болезненно пульсирует, и ухмыляется совершенно по-блядски: – Ну так долго ещё будешь тянуть? Чонгук одним рывком переворачивает Тэхёна под себя и оказывается сверху; его зрачки становятся непроглядно чёрными, а грудь бешено вздымается от накатывающего возбуждения. Тэхён не сдерживается и хихикает совсем по-дебильному, когда Чонгук снимает с него боксеры и, разводя колени в стороны, язвительно бормочет что-то про то, что «теперь ты так просто не отделаешься». Ему, в действительности, уже очень давно не было так легко и свободно. За окном первый луч рассвета показывается над горизонтом.

«You're spilling like an overflowing sink, you're ripped at every edge but you're a masterpiece».