Destiny

«Nothing ever lasts forever. (there's no turning back)».

Казалось, что к жизни будет сложно прикипать – как и ко всему новому, непривычному, когда даже вдохнуть лишний раз боязно, потому что воздух этот незнакомый, на ощущения неразгаданный, чужой, но руки тянутся словно сами собой – потрогать, прочувствовать, впитать по крохотным капелькам и бережно хранить внутри себя эту лёгкость – неизведанную, нераспробованную, но отдающуюся в груди разрастающимся шариком концентрированного тепла, что пульсирует будто запущенное дефибриллятором сердце; то самое, что новое, дышащее, живое, как и всё вокруг. Тэхён и дышит. Ему всё ещё страшно, любые изменения в разметке изученного мира заведомо и априори обрушиваются грудой камней, и следы-синяки после них проходят ещё очень долго – так было всегда, а природа единственное, что работает без сбоев в системе, и, спустя пару-тройку раз, механизм защиты переводится в автоматический режим. Так было всегда, сколько Тэхён себя помнит, перемены никогда не бывали к лучшему (всё это ложь, ложь для дураков и только) и не вели к дороге, по которой ступать было бы больно чуть меньше, чем по битому стеклу, но стоит лишь подобрать нужную температуру, и осколки тоже плавятся, устилаются расплывающейся патокой в ровное зеркало под босыми ногами, всё ещё не такое прочное, но способное выдержать хоть немного, но больше. Совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы просыпаться по утрам без тяжёлой бетонной плиты над головой, что всем своим весом давит на плечи, без патологического зудящего под рёбрами желания разбиться, как разбивается об отсвечивающее холодным светом дно раковины выкрученная до упора вода из крана, рассыпаться, как рассыпается она, на миллионы мелких частиц и больше никогда не собраться воедино. Поломанная осень, что раскрошила, разбила на мелкие кусочки, обломки воспоминаний (пустых, как ветер, бесполезных, но налипших под сердцем неотделимой частью и столько же бесценных), никчёмных надежд, которые и вправду всего лишь пшик, та самая осень, где застывшие, покрывшиеся слоем многолетней пыли счётчики треснули замёрзшим льдом и заново начали свой ход, где не было ничего, только лишь желание – неконтролируемое, неподвластное, удушающее, но вместе с тем – живое, тёплое, необходимое. Покорёжившая осень сменилась зимой (беспамятной, словно вырванная из жизни страница), а после – весной. Расцветающим маем, что нежными лепестками раскрылся в груди. Весна – не осень; она не доламывает (хоть и пытается, но сил, а, быть может, желания лучам не хватает, и всё остается позади, оседает прошлым в холодных днях), не добивает, вокруг солнце, и весна – возрождает. Тэхён упускает тот момент, что где-то там, когда-то и прошло совершенно мимо, но осознание всё-таки настигает его: распластавшись на огромных диванных подушках в квартире Сокджина, Тэхён вдруг понимает – ему уже двадцать три. Оно случается без его ведома, той самой зимой, что выжгла все дотла, случается просто потому, что... должно? Обрушивается внезапно и одним махом отрезает, будто заточенным клинком, всё, что было до. Осень, зиму, которые множатся на несколько лет. Всё холодное и безжизненное, обиды, разочарования, злость и бесконечный страх. У Тэхёна причин, чтобы боятся, десятки-сотни, он уверен: ещё немного и рванёт. Обязательно, неотвратимо. Ему и так было позволено слишком много, гораздо больше, чем было отмерено изначально. Час расплаты, минуты ответа придут, а Тэхёну нечем отдавать долги, ведь всё, что он оставил в себе, – драгоценный изумруд травы из далёкого детства, ощущение ласкового ветра на коже и чужих губ на своих… Но Тэхён прячет нервные мысли поглубже и даже, кажется, не боится, хотя позволено ли так думать, если за себя – уже давно нет, но вот за то самое (самое-самое), что у него есть, – было всегда – страшно просто до дрожи, до судорог и разбитых сновидений, просто – зашкаливающее очень. Но в голове лишь «не отдам, не отдам, не отдам», и Тэхён учится жить заново. Сокджин в этом помогает на сто процентов из ста. Разбавляет налёт застоявшейся серости нотками свежесваренного кофе, что всегда вьются за ним невидимым шлейфом, ломает наросшую корку (та, что грязь, осадок и шлак) добродушными улыбками, заботой и искренностью, сквозящей в каждом движении и слове – Сокджин рассказывает что-нибудь: о работе, о странных, но забавных посетителях кофейни, о родителях, наседающих о поиске своего места в жизни, но говорит без злобы или ощущения гнета, а посмеиваясь, вроде: «Ну я же давно уже не маленький мальчик, чего они прицепились? Ах да...» – рассказывает, а Тэхён слушает по обыкновению молчаливо, невольно проникает, проваливается в чужую жизнь всё больше и больше, и чувствует на уровне невесомой дымки, как сам начинает дышать глубже. Он никогда не питал слабости к новым знакомствам, к тяге заводить толпу приятелей, друзей и всех остальных, в ком Тэхён не чувствовал нужды (опять же, сотни причин и отговорок на это), но к Сокджину он неосознанно привязывается, привыкает к его звонкам, чтобы просто спросить, как прошёл день, к его обществу – нечастому, но концентрированному и наполненному приятной теплотой. Со старшим оказывается потрясающе по-простому, и Тэхён находит в себе силы признать такую очевидную вещь, как то, что Сокджину, кажется, можно доверять. Не боль и гниль, налипшую внутри, вовсе нет, а всего лишь себя – свои улыбки, смех, недовольный голос по утрам, разочарованные сетования по не оправдавшему ожидания фильму, планы, пусть и недалёкие, но, тем не менее, имеющие значение – и не бояться осуждения, укоризненных взглядов или непонимания. Потому что Сокджин – понимающий, бесконечно заботливый и учтивый, а хорошим отношением, как водится, всегда проникаешься очень быстро, ненароком забывая о том, что опасения – залог выживания и защитный барьер, что бояться нужно не кого-то (и уж тем более не того, что не способен причинить зла априори), а в первую очередь - себя, потому что доброты этой в тебе самом – сгоревший ноль, выжженное пепелище, на котором все ещё сверкают остаточные мелкие искры: один неверный шаг и огонь вспыхивает до небес, утаскивая за собой всех в радиусе поражения. Забывая о том, что тот, кто самый чистый и светлый, первым спрячет тебя, совсем не стоящего этого, за свою спину, заслоняя от столба огня. В ворохе сложенных, как птичье гнездо, диванных подушек удобно до блаженного стона – вот вечность бы так пролежать и никуда не вставать (Тэхёну не очень прям надо, конечно, он вообще в последнее время только и занимается тем, что ничего не делает, но), на широком экране сокджиновой плазмы – голливудская погоня на классных тачках и оглушающий вой полицейской сирены, и Тэхён бы, может, предпочёл под повисшую в воздухе умиротворённую атмосферу посмотреть что-то менее взрывоопасное, но он сам отдал право выбора фильма старшему, а потому влезать со своими хотелками уже поздновато. Квартира у Сокджина довольно просторная, уютная, очень светлая, расположена в тихом районе, где нет ни шума машин, толпы прохожих и ослепляющих по ночам неоновых вывесок, и приходить к нему одно удовольствие. Тэхён не то чтобы прям частый гость, но… да, иногда заскакивает. Особенно когда стены его собственного дома становятся пугающе пустыми. Кажется, что жизнь всех вокруг течёт размеренным ходом, и лишь у Тэхёна застывает вязкой водой в застоявшемся пруду: после недлинного перерыва Чимин вновь вернулся к нон-стоповым фотосессиям – порхает целыми днями перед объективом камеры и к вечеру возвращается уставший, но довольный до невозможности; Хосок – туда же, не к камерам, конечно, а к забегам на сутки: ему в напарники пихнули какого-то зачухлого малолетку, у которого ни руки, ни голова не растут из правильного места, так что домой он приходит мало того что утомлённый до подкашивающихся ног, так ещё и заёбанный в такой же степени и скорбно сетующий Тэхёну: «Да-а, а я-то думал, что с тобой было трудно…», за что непременно получает злобный взгляд исподлобья и искреннее пожелание пройти нахуй. Чонгук же с утра до ночи и почти без выходных возится в горе бумажек в офисе, мотается по бесконечным встречам с партнёрами компании и даже успел слетать рабочей командировкой в Китай, и как бы он не старался воплотить в жизнь обещанное и заклеймённое печатями рядом – раскалённой постелью, крепкими объятиями, спать в которых порой невозможно душно, но вместе с тем слишком приятно, чтобы ненароком спихнуть чужие руки со своих плеч, ранними утренними поцелуями в висок и спи-спи, не вставай – Тэхён всё равно ловил себя на том, что… скучает? Но разве это не странно скучать по кому-то, кого видел совсем недавно и скоро обязательно увидишь вновь? Хотеть, желать всей своей душой и телом, чтобы это рядом было всегда? Каждый час, каждую минуту, каждую секунду, чтобы рядом-рядом-рядом… Эгоистичность в этом неприкрытая, но всё же не настолько, чтобы в голову пришло жаловаться – никому, в том числе, и себе, – разве можно позволить мыслям недовольства родиться в голове, когда само счастье опустилось в руки и концентрированным сгустком тепла и ароматов цветов трепетно греет раскрытые ладони? Тэхён чувствует, как бархатные лепестки трепетно отзываются под сердцем, когда мельком смотрит на экран телефона: новых сообщений нет, но в открытом окне чата всё ещё незакрыто прошлое – Чонгук написал, что ему пора на совещание и «как же, блять, заебало» с унылым смайликом в комплекте. А после приписанное в конце: «Хочу к тебе». Тэхён перечитывает последнюю строчку ещё раз и едва ли заставляет себя сдержать дебильную улыбку на пол-лица – Чонгук же вообще на слова не богат, тем более на такие, от которых рожа так и трещит по швам, а под рёбрами начинают махать своими крылышками бабочки. У Тэхёна их там целая стая – мутированных из уродливых гнильных червей прекрасных созданий, что порхают между костями и тянутся, тянутся к свету… И, убирая телефон обратно в карман, Тэхён почти уверен в том, что жизнь, похоже, действительно возвращается в норму. Вот только когда он – сквозь перестрелки и грохот ломающегося железа – вдруг слышит негромкое, но заглушающее и отодвигающее на задний план всё остальное: – Ты мне нравишься, – устоявшаяся картина мира заходится трещинами. Грязными, обугленными рубцами, словно края бумаги от поднесённой к ней горящей спички; у Тэхёна огонь куда больше, чем маленькая искра, и он разгорается, как от внезапно поднявшегося ветра, всё сильнее – ведь Сокджин повторяет: – Ты мне нравишься, Тэхён. Он говорит уверенно, и кажется, что слова, слетаемые сейчас с его губ, не минуту назад там появились, а он обдумывал их долго, взвешенно, как и всё остальное, что делает и говорит Сокджин, и Тэхён, быть может, оценил бы взрослость (которой ему самому, если честно, всегда недостаёт) и здравость подхода, вот только перед его глазами на экране один за другим вспыхивают пылающие огненные столбы, а внутри него – такие же взрывы, потому что Тэхён не понимает. Не понимает, почему он снова ступает не туда, и как такое могло произойти. Что он опять делает не так? Опять, опять, опять, как заведённый, как последний дурак, сам того не зная, ходит по минному полю – цветы вдруг оборачиваются спрятанными под землёй разрывными снарядами, а пёстрое небо над головой, что от лазурного до сапфирово-синего, плотно затягивается свинцовыми тучами. Тэхён теряется где-то между мягкостью диванных подушек и гранью, за которую ступать нельзя, между висками долбится тошнотворное «почему-почему-почему», а все звуки сливаются в один протяжный гул – на экране плазмы авария, и Тэхён вдруг отчего-то становится её главным участником. Словно провалившись в тёмный колодец, Тэхён упускает нить времени и не замечает, что молчит уже слишком долго, а потому невольно вздрагивает от неожиданности, возвращаясь в рамки реального мира, когда фильм на экране замирает паузой (вспыхнувший огонь застывает ледяной коркой), а на его руку сверху опускается чужая. – Ещё в тот раз, когда ты впервые пришёл в кофейню… Распахнутыми глазами Тэхён смотрит на свою руку в объятиях крепкой ладони, как на неродную, будто в пальцах его – зараза, от которой вылечиться нельзя, то, что говорит Сокджин, глухими отголосками пролетает мимо него, у Тэхёна ядовитым налётом на костях оседает это тихое, но уверенное «ты мне нравишься», и замок, возведённый по крупицам, в одночасье складывается карточным домиком. Ты мне нравишься, Тэхён отскакивает эхом от кремовых стен, уюта в которых, отчего-то, больше нет. А где-то внутри, между крыльев затихших бабочек, безмолвным эхом слышится, отпечатавшееся в сознании: «Хочу к тебе». Тэхёна будто простреливает высоковольтным разрядом. Он дёргается, вырывая руку (Сокджин не держит ладонь крепко, а потому Тэхёна от приложенной силы тянет назад), и, вскочив на ноги, неровной траекторией пятится к дверям. Сокджин удивлённо смотрит на него – нет, естественно он не ожидал распростертых объятий, ответных признаний и переполненного любви взгляда, но и совсем не того, что от него шарахнутся, как от огня, – а Тэхёна хватает только на то, чтобы, натянув рукава толстовки до самых пальцев, невнятно пробормотать себе под нос: – Прости… У Тэхёна на лице маской скорби застывает «мне так жаль, хён», и он сжимается весь, не зная, что ему сейчас делать – уйти или остаться, что Сокджину почти смешно. От самого себя и на грани подступающей истерики. – Прости, – тихо повторяет Тэхён. – Я не могу… – Тогда какого чёрта? – не дав ему договорить, вспыхивает Сокджин. – Какого чёрта ты делаешь здесь? И трудно сказать, что именно вывело его из себя – собственное ущемлённое эго, ложные надежды, явный отказ или искреннее сожаление в чужих глазах, но камень, попавший в спокойный омут Сокджина, заставляет его покрыться нервной дрожью. Он поднимается с дивана и делает несколько шагов вперёд; Тэхён на автомате делает столько же назад, что вызывает у Сокджина только едкий смешок: был с ним так добр, а теперь он его боится… Это и правда смешно настолько, что хочется с разбега разбить себе голову о стену. – Я не понимаю, – растерянно хлопает глазами Тэхён. И не лжёт ведь ни капли – он искренне верил в их зарождающуюся с Сокджином дружбу. – Мы ведь не в первый раз вместе проводим время, смотрим фильм и… Блять. Какой же он идиот. Как можно было не понять очевидного? Со взглядом на напряжённое лицо старшего и ударом всё того же камня по затылку до Тэхёна вдруг доходит такая простая мысль, что на одни и те же вещи они с Сокджином смотрели совершенно по-разному: то, что для него было обычным желанием находится вблизи человека, с которым здорово пройтись по парку возле дома или уютно и комфортно сидеть на одном диване, для Сокджина – шаг навстречу. А Тэхён, сам того не зная, нашагал столько, что теперь вряд ли получится замести дорожку и сделать вид, что ничего не было. Сокджин больше не приближается (какой в этом, в действительности, смысл), его руки безвольно опущены, а с губ срывается обрывистый выдох, когда Тэхён в сотый раз почти бесшумно произносит: – Прости. Прости, пожалуйста, – и, развернувшись, выбегает из комнаты. Входная дверь оглушающе хлопает. А потом становится очень тихо. Внезапно вспыхнувшее в Сокджине раздражение сменяется горечью подступившего к горлу отчаяния.

__

Чимин не знает, чего ему хочется больше – закричать во весь голос, вернуться назад во времени за мгновение до или сильнее стиснуть в объятиях Хосока, которого сложило пополам и колотит, как в лихорадке, чтобы помочь хоть чем-то. Сделать хоть что-нибудь, лишь бы ему стало легче. Завернуть в кольцо рук, как в защитный кокон, спрятать от всего мира, гладить по голове, шёпотом приговаривая, что всё будет хорошо, хочется до зуда, но Чимину страшно, невообразимо страшно причинить ещё большую боль любым неаккуратным движением. Зажмурившись, Хосок не может даже выдавить из себя, что всё в порядке, не беспокойся, потому что, блять, нихера не в порядке. Резь в груди заточенной пикой пронизывает лёгкое, вырываясь наружу сквозной раной и фонтаном острой боли, колени подкашиваются, и он не падает только потому, что Чимин успевает подхватить его. Хосок скрючивается над полом дугой, глухо хрипит и кусает губы до крови, стискивая зубы, чтобы не сорваться на крик. Чимин на колени опускается рядом, и, кажется, его трясёт даже больше. Он подползает ближе, кладёт побелевшие от страха ладони на плечи парня, несильно сжимая пальцы, и пытается понять хоть что-то. – Хосок! В ответ он слышит лишь сдавленный кашель и вырвавшийся из вздымающейся груди мучительный стон. У Чимина почти истерика.