Destiny

«Наши силуэты отражались в рельсах, мокрых от дождя».

Новенький Чонгуку не то что бы совсем не нравился, скорее, отзывался смесью невнятных ощущений (в свои неполные – но уже почти! – двенадцать Чонгуку всё ещё было трудно отделять одно от другого) и оголённого раздражения его вечной молчаливостью, напускной загадочностью – он ведь даже в столовой появлялся раз через раз, а если и приходил, то всегда садился в стороне от остальной группы, – большими лягушачьими глазами и вот этим своим видом отстраненного трагизма «делайте что хотите, только меня не трогайте». Чонгук, конечно же, не собирался никого трогать – больно надо, на самом деле, у него своих забот полно, вот только Тэхён мало того что не внушал доверия в принципе, так в последние дни и вовсе вёл себя крайне подозрительно даже для сложившегося образа местного одиночки: после завтрака и ужина он неизменно покидал столовую раньше всех и торопливо сбегал куда-то, пропадая на пару часов, и возвращался только тогда, когда вероятность, что его отсутствие заметят воспитатели, становилась максимальной. И нет, Чонгук за ним совсем не следил. Ему плевать, чем там занимался этот лупоглазый мальчишка. Совершенно без разницы. Не интересует. Пусть хоть... ...Чонгук нервно сжимает вилку в руке и прищуривается, устремляя настороженный взгляд в другой конец столовой. Вот опять: наскоро проглотив меньше половины положенной порции (абстрагируясь от зашкаливающей подозрительности парня, Чонгук искренне считал, что тот слишком тощий и слишком мало ест; и нет, он за ним, конечно же, не следит, просто... знает), Тэхён что-то мельком спрятал в карман штанов, настолько быстро, что Чонгук даже не успел разглядеть что именно, вышел из-за стола и, убрав поднос с посудой, в ту же минуту вылетел из столовой, моментально скрываясь из вида за закрывшейся за ним дверью. Чонгуку всё ещё плевать. Абсолютно и с самой высокой колокольни. Он и сам частенько сбегает из дома в свободное время, чтобы просто посидеть где-нибудь в тишине, побродить по дорожкам, побыть наедине с собой без окружавших его день и ночь детского гама, шума, криков и разговоров, к которым, в действительности, так и не удалось привыкнуть за долгие годы проживания здесь, но что позволяет себе этот мальчишка – вопрос совсем другой. То он грозы боится, что жует сопли полночи, то, видите ли, внезапно расхрабрел и решил заделаться волком-одиночкой. Но Чонгуку, конечно же, всё ещё плевать. Вот только... Тонкая алюминиевая вилка прогибается под натиском, с гулким звоном Чонгук бросает её на стол и выскакивает из столовой следом за сбежавшим новеньким. Дождь, начавшийся ещё глубокой ночью, лил до сих пор и, кажется, прекращаться вовсе не собирался. Чонгук останавливается на крыльце дома, вглядываясь в размытые очертания двора сквозь свинцовую пелену ливня, и морщится только от одной мысли, что придётся выйти из-под козырька. Но раз смог этот слезливый трусишка, то он сможет тоже и даже ухом не поведёт. Что ему какой-то там дождь, право слово. Хотя нельзя не признать, что погода была крайне неприятная и для прогулок абсолютно неподходящая. Чонгук внимательно оглядывается по сторонам и – о, чудо – в самый последний момент успевает заметить тощий силуэт и знакомую макушку парня, прежде чем тот исчезает за хозяйственным корпусом, тут же ныряя в раскидистые кусты. Не раздумывая больше ни секунды, Чонгук выскакивает под дождь, перепрыгивая через ступеньки, и устремляется в том же направлении. – Ну дура-а-ак, – вздыхает он, руками раздвигая перед собой мокрую листву, и до конца не понятно, на кого Чонгук больше сетует, уворачиваясь от едва не проехавшейся по лицу ветки: на Тэхёна, который предпочёл сухости и теплу дома пробежку по лесу, или же на себя, зачем-то потащившегося следом. Но возвращаться обратно теперь всё равно поздно, он уже промок насквозь (футболка склизкой медузой противно липнет к спине, а отросшая чёлка, обвиснув, закрывает половину обзора), да и чем дальше Чонгук шёл между потемневшими от долгого дождя стволами деревьев, тем становилось всё любопытнее, и мысли о том, чтобы забить и отступить, постепенно исчезли совсем. Он обязательно выяснит, что за тайну скрывает этот новенький. Сложно сказать, что Чонгук рассчитывал увидеть: пробираясь сквозь ветки, он об этом просто не задумывался, единственное, что его вело вперёд – разрастающийся с каждой минутой интерес и возможность узнать что-то новое (и это, в общем-то, совсем не удивительно, ведь каждый день в доме был похож на предыдущий, как две капли воды, и из нового тут можно было ожидать разве что разбитые коленки и свежие ссадины после игры в мяч), но вот наткнуться на мальчишескую задницу, торчащую из куста, с полоской голой кожи на пояснице из-за съехавшей кофты, он совсем не ожидал. Чонгук замирает у дерева, останавливаясь чуть поодаль, а Тэхён, коленками сидящий прямо на траве, кажется, и вовсе не замечает, что больше он здесь не один, и продолжает занято копаться в листве. Робкий шорох утопает в шуме дождя, Чонгук делает шаг вперёд и пытается разглядеть хоть что-то из-за спины мальчика; получается, правда, плохо, потому что Тэхён забрался в самый куст, и ветки вокруг него закрывали весь обзор. Не собираясь довольствоваться малым, Чонгук подходит ещё немного ближе, поджимая губы, вытягивается весь по струночке и... Хруст ветки, сломавшейся под ногой, оглушающим треском врывается в лесную тишину. Шевеление под кустом прекращается в тот же миг. Чонгук, втянув голову в плечи, застывает тоже и мысленно бьёт себя по щекам – ну надо же было так проколоться... С пару долгих секунд ничего не происходит; Чонгук замирает на одном месте, понимая, что сбежать уже не удастся, а Тэхён, так и не обернувшись, будто прислушивается, словно оценивая изменения в окружающей обстановке. И, видимо, не находит для себя ничего опасного (найди его воспитатели, вряд ли бы они вели себя столь молчаливо), потому что в следующее мгновение листва начинает шуршать, и из неё высовывается уже не спина, а мордашка с удивлённо распахнутыми большими глазами и прилипшей ко лбу мокрой чёлкой. – О... – только и выдыхает Тэхён, хлопнув веером ресниц, когда видит стоящего перед собой Чонгука. – А что ты тут… – Гуляю, – моментально ощетинивается Чонгук и, засунув руки в карманы, как можно непринуждённее оглядывается по сторонам с таким видом, что: я тут действительно просто мимо проходил, а тебя вот только сейчас заметил. – Нельзя? Тэхён в ответ безразлично жмёт плечами и, отвернувшись, ныряет обратно в листву, мол, мне-то что, гуляй где хочешь, у меня и свои дела есть. Насупленный Чонгук (только поглядите, этот наглый мальчишка даже ухом не повёл!) недовольно ковырнул влажную землю и без того запачкавшимся носком кроссовка и даже не успел придумать, что делать дальше – остаться или уйти, – как Тэхён вдруг снова показывается из-под куста и, глядя на него, заговорщически прищуривается: – А ты умеешь хранить секреты? Чонгук пачкает ладони о траву, а большая капля, сорвавшаяся с листа, приземляется аккурат у него на затылке, но он не обращает на это никакого внимания и, кажется, даже не замечает, что едва ли не вляпывается коленом в лужу, он заворожённо смотрит под самые нижние ветки куста, разросшиеся, словно птичье гнездо, где на накопанном холмике (чтобы не достала вода) стояла небольшая коробка без верха, а внутри… – Нам нельзя заводить животных, – шёпотом, словно кто-то может услышать, произносит Чонгук, разглядывая маленький пушистый комочек перед собой. – Нельзя, – соглашается Тэхён и поджимает под себя ноги: под кустом и так места немного, а вдвоём совсем уж тесно и приходится сидеть, близко-близко прижавшись к чужому плечу. – Поэтому он здесь. Подавшись вперёд, Чонгук наклоняется как можно ниже, кончиком носа чуть ли не касаясь картонного бока коробки, и пересекается с взглядом таких же, как и у него самого, любопытных чёрных бусинок-глаз, что смотрят на него в ответ с неподдельным интересом; его рот принимает форму буквы «о», когда бело-рыжий котёнок растопыривает уши, словно оценивая незнакомца, ведёт усами и подходит ближе. Тэхён тихонько наблюдает за ними и едва сдерживает короткий смешок: изогнувшийся в три погибели Чонгук и заинтересованно принюхивающийся к нему котёнок со стороны смотрелись действительно забавно. Но вслух он этого говорить, конечно же, не стал. – Можешь погладить его, – подаёт голос Тэхён. – Он не кусается. Чонгук бубнит что-то про то, что он, вообще-то, не боится, и даже протягивает руку, но отчего-то дотронуться так и не решается. – Давай, – пихает его локтем в бок Тэхён. – Я же вижу, что ты хочешь. И, не дожидаясь, пока тот наконец созреет, положив свою руку сверху, сам опускает ладонь мальчика. Чонгук мелко вздрагивает то ли от внезапного прикосновения прохладной кожи, то ли от едва ли знакомого ощущения мягкой шёрстки – и то, и другое было ему чуждо, но вот он гладит спинку котёнка, а пальцы Тэхёна всё ещё касаются тыльной стороны его ладони, и Чонгук с удивлением для себя отмечает, что ему… нравится? Или что-то, очень близкое к этому. Приятное и невероятно тёплое. – Как его зовут? – старательно подавляя отчего-то возникшее смущение, обернувшись, спрашивает Чонгук. – Пока не знаю, – убрав свою руку, пожимает плечами Тэхён. А потом, немного подумав, добавляет: – Давай придумаем вместе? Он широко улыбается, а Чонгук, согласно кивнув в ответ, вдруг понимает, что даже не заметил, как закончился дождь.

__

«You and I were, you and I were fire, fire, fireworks (that went off too soon)».

Аккуратные пальчики Чимина такие маленькие, потрясающе изящные, когда он ими берёт кусок пиццы: указательным, средним и большим хватается за поджаристую корочку, а мизинцем, оттопырив, по привычке придерживает край. Запястье чуть изогнуто, как шея лебедя, и перед Хосоком открывается живописная картина любимого чиминового браслета, лежащего на выступающей косточке. Хосок далеко не ценитель искусства, он даже экспрессионизм от модерна отличить сможет разве что с подсказками или если пальцем ткнут, и по выставкам не ходит, и художников по именам тоже не назовёт, но раскрывшееся перед ним, будто редкий цветок, полотно, выведенное осторожными, тщательно подобранными мазками-штрихами, является воплощением безоговорочной ценности, и Хосок в этом даже не думает усомниться. Чимин от и до – красив. По-настоящему, без скидки на «дело вкуса» и «каждому своё». У него маленькое лицо, филигранно вычерченные природой черты, вечно улыбающиеся глаза, густые тёмные ресницы и мягкие, словно дорогой бархат, губы. В противовес обольстительной и вместе с тем, несмотря ни на что, всё ещё детской мордашке – подтянутое, натренированное тело, рельефный торс, по которому можно капли воды пустить зигзагами (Хосок знает, Хосок пробовал) и неиссякаемый запас сил и энергии – тягаться с выносливостью здорового спортивного молодого организма Хосоку трудно (никак, если честно), поэтому он предпочитает смотреть. Любоваться, наслаждаться. Потому что Чимин действительно прекрасен. И вряд ли во всем мире найдется хоть кто-то, кто сможет в этом усомниться, – Хосок всё равно ни за что не поверит. Чимин откусывает пиццу мелкими кусочками, чтобы не запачкаться, но соус всё равно отпечатывается в уголках губ, и Хосоку чертовски, ну просто до одури, хочется его слизать: сладкий Чимин под смесью томатов, зелени и удачного сочетания подобранных специй – блюдо, достойное звания гордости шеф-повара в одном из лучших ресторанов планеты. Откинувшись на спинку дивана, Хосок смотрит, смотрит и даже почти не моргает: как же всё-таки хочется... Но Чимин опережает его сам; сначала проводит кончиком пальца, собирая соус на подушечке, вытирает о бумажную салфетку, что лежит на коленях (Хосока будто предали, его вожделеющий фэйс растекается, как воск зажжённой беспощадным огнём свечки, и превращается в «Неужели ты не мог дать мне это сделать? За что ты так со мной поступаешь...»), а после контрольным выстрелом в разрастающуюся рану облизывает губы. И откусывает от пиццы снова. У Чимина прикованный к экрану взгляд, полный искреннего сочувствия меланхоличному Томмену, тлеющееся внутри восхищение королевой-матерью и тихое ликование, когда очередная голова летит с плеч – он совсем не любитель всякого такого, от чего хочется зажмуриться в особо мерзких моментах или вовсе выключить, но от новой серии кровавой битвы за престол его попробуй ещё оттащить. Хосок пробовал. В ответ получил только недовольное шипение, кулаком в плечо и настоятельную рекомендацию не мешать. Чимин заворожённо следит за красочной схваткой на конях, обкусывает с полоски корочки самое вкусненькое, откладывает её в сторону и, не глядя, тянется за новым куском. Хосок горестно вздыхает, посеревшей кляксой стекая по подушке: в него и пицца не лезет, и кола поперёк горла встаёт – то ли аппетита нет, то ли вот обидно настолько, что даже еда не радует душу. Нарочито громкое преисполненное трагичностью дыхание ни к чему не приводит – Чимин даже ухом не ведёт, точит свой кусок и неотрывно пялится в экран, и Хосок, поёрзав, кашлянув и собравшись с силами, неуверенно окликает его: – Конфетка... Самый сладкий рыжий луч солнца оборачивается с перекошенным лицом видавшего безрадостные виды бандита из заплёванной подворотни крайне неблагополучного района и недовольно причавкивает: – Чё? Тяжёлым взглядом Хосока вжимает обратно в подушку, и он быстро мотает головой – мол, нет-нет, тебе показалось... Чимин подозрительно прищуривается, видимо нихрена с этим не соглашаясь, но всё-таки отворачивается обратно к телевизору – там-то всяко поважнее будет. Чимин всё ещё обижен, Хосок чувствует; понимает он это и по ненароком отведённому в сторону взгляду – такому, когда и в глаза посмотреть хочется, и страшно одновременно (стало быть, Чимину есть чего бояться, и Хосок видит в этом свой откровенный промах, свою вину, свою оплошность: видит, и в груди что-то жжётся от открывшейся картины), – по отрывистым словам, по дёрганым движениям. Чимин даже не сколько обижен, сколько… расстроен? Огорчён, быть может, даже разочарован. И не Хосоку спорить с этим (он, в общем-то, заслужил целиком и полностью), ему лишь хочется – эгоистично и совсем по-детски, – чтобы всё было как прежде. Вот только жаль, что мир этот не волшебный, без всяких сожалений прожуёт и выплюнет на обочину, не обращая никакого внимания на мольбы и просьбы – хоть на коленях ползай, лбом ударяясь в грязь, за ошибки рано или поздно платить всё равно придётся. Из клубка размышлений неожиданно вырывает голос Чимина: – Долго ещё пялиться будешь? Хосок смотрит, как от куска пиццы до его губы тянется ниточка плавленого сыра, как Чимин кончиком языка прихватывает её, затягивает в рот, и – за что Хосоку всё это – облизывает губы: снова и снова… А потом оборачивается, и взгляды сталкиваются, как ледники в океане, как камни, несущиеся вниз со скалы, как лава из жерла вулкана, накрывающая дома один за другим – у Хосока внутри всё трещит, колотится, гремит, и, ловя искрами янтарный блеск чуть сощуренных глаз, он лишь думает: «Всю жизнь». «Хочу смотреть на тебя всю свою жизнь». – Долго, – кривляется он, передразнивая звонкий голосок Чимина, и складывает руки на груди, даже не пытаясь скрыть обиду: ну правда, что за испытание на прочность? Ведь он, вообще-то, не железный… – Смотри, давай, не отвлекайся. И отворачивает голову. А Чимина откровенно веселят эти надутые губы, сведённые на переносице в выражении истинной суровости брови и взгляд, трагически устремлённый в окно, – картина маслом, ни дать ни взять. – А со мной не хочешь? – отодвинув от себя коробку и отряхнув руки от крошек, лукаво интересуется он. В ответ со всем недовольством ворчат: «Не хочу», но Чимина это совсем не останавливает (а когда вообще да?): он подползает по дивану ближе и сытым котом растягивается на коленках парня: – Да брось, иди сюда, – извиваясь, перекатывается на спину и протягивает руки для объятий. – Ну же. Как Чимин никогда не умел делать то, что ему делать не хочется, так и Хосок не был способен сопротивляться, когда тому что-то взбредало в голову. Театр одного актёра рушится, складываясь картонными декорациями в тот же миг, когда мягкие ладони касаются лица Хосока, подушечки аккуратных пальцев нежно гладят по щеке, и всё происходящее на экране задним планом остаётся за кадром, когда Чимин приподнимается, рукой зарывается в его волосы, притягивая парня к себе, и впивается в губы поцелуем, который словно говорит: «Всю жизнь? Хорошо, я согласен». А Хосоку, на самом деле, большего и не надо. Он прикусывает Чимина за губы (за такие губы, если честно, грех не укусить), вожделенно, с тем же животным рвением, как припадает по утрам к первой за день сигарете, облизывает их, переплетает языки – это самая настоящая зависимость, от которой уже не избавиться; невозможно слезть с иглы удовольствия, если делать этого категорически не хочется – и отрывается с влажным звуком только тогда, когда становится совсем смешно: – Ты на вкус, как пицца, – ржёт Хосок и в крепких объятиях сжимает пытающегося ударить его кулаком в плечо парня. – Пиздец романтик, – кривится Чимин и перестаёт брыкаться, поудобнее устраиваясь в кольце рук: – А теперь притихни, – и вновь устремляет взор на экран – и так, наверное, всё самое интересное пропустил. – Кто бы говорил… – беззлобно вздыхает Хосок и утыкается носом в макушку перед собой, тихо сопя. Вот только знать бы, вся жизнь – это долго или нет?

«You are my favorite ‘what if’, you are my best ‘I'll never know’».

__

Чонгук позвонил и сказал, что спустится минут через десять-пятнадцать, и Тэхён решил не подниматься к нему в кабинет, а подождать в холле первого этажа, хотя соблазн добавить в гладкую поверхность массивного письменного стола Чонгука новые воспоминания – вроде расстёгнутой рубашки, расправленного галстука, обнажённых ягодиц и сдавленных закушенной губой стонов – был, конечно, велик; однако Тэхёну отчего-то совсем неуютно здесь находиться и нестерпимо хотелось поскорее покинуть здание. Вокруг всё стеклянное, зеркальное и умиротворённо спокойное в своих красках – чистый монохром был разбавлен лишь тоненькими деревцами в напольных горшках с маленькими, словно один к другому, тёмно-зелёными листьями на ветках и парой абстрактных картин, висящих на стенах в аккуратных рамках. Тэхён встаёт возле одной из них, рассматривает от скуки ломаные линии, кривые углы и казавшиеся неуместными яркие кляксы и всё никак не может понять, что Чонгук находит в этих рисунках. Ну, все же так смогут, разве нет? Что особенного в том, чтобы аляписто намазать краску, закрутить её невнятными загогулинами и гордо назвать полученную мазню высоким искусством? Тэхёну куда больше нравилось, как творил сам Чонгук, и ему было невыносимо жаль, что у него не осталось ничего из его прошлых рисунков: маленькие карандашные звёзды тогда искрились на бумаге, будто настоящие небесные тела, солнечный свет растекался по альбомному листу летним теплом, а птицы взмахивали своими крыльями, и Тэхён может поклясться, что, смотря на них, слышал, как шелестят их перья… Как же жаль, что вечного волшебства не существует, а воспоминания навсегда остаются лишь крохотной точкой на отрезке, пути назад по которому нет. Как же жаль... Задумавшись, Тэхён пропускает мимо ушей звонкий сигнал приехавшего лифта и не слышит приближающихся шагов за спиной, и поэтому откровенно пугается, вздрагивая, когда чужая ладонь ложится на его плечо. – Чего дёрганный такой? – веселится Чонгук, убирая руку. Тэхён оборачивается на него со своим самым суровым выражением лица и злобно шипит: – Сколько раз я просил тебя так не подкрадываться? – Ну прости, – примирительно улыбнувшись, шепчет Чонгук; он поворачивается, закрывая Тэхёна спиной от охраны у дверей, и, подавшись вперёд, почти незаметно касается губами кончика носа: – Извинения приняты? – Их ещё придётся заслужить, – столь же тихо выдыхает Тэхён и криво ухмыляется, давая понять, что, о да, замаливать свои грешки ты будешь ой как долго. – Значит, в кино всё-таки на последний ряд идём, – хмыкает на это Чонгук. С искренним «придурок» Тэхён пихает его плечом и собирается уже двинуться к выходу, как замирает, не сделав и двух шагов. Увлекшись сладким голосом и потерявшись в очаровании карих глаз, он неосмотрительно пропустил начало всеобщего копошения, когда ленивая к концу рабочего дня охрана преувеличенно бодро повскакивала с насиженных мест, нервно забегала кругами, занимая свои посты, когда стеклянные двери разъехались в стороны, впуская в здание сначала двух крепких мужчин в форме, а затем и... – О, отец здесь, – обернувшись тоже, говорит Чонгук. И сразу за этим: – Пойдем, наконец познакомлю вас, – и за запястье тянет Тэхёна за собой. У Тэхёна корка наросшего льда, зашедшаяся трещинами, и тело безвольной куклы; он хочет сделать шаг назад, хочет убежать отсюда как можно дальше, спрятаться, скрыться так, чтобы никто и никогда не нашёл, он хочет прошептать Чонгуку, умоляя, пожалуйста, не надо, давай уйдем отсюда, пока ещё есть возможность… Пожалуйста. Но он ни остановиться, ни рукой пошевелить не может, ни даже выдохнуть – сердце колотится, как сумасшедшее, и вот-вот проломит грудную клетку; Тэхён лишь надеется, что это случится до того момента, как... – Это мой друг, – с улыбкой представляет его Чонгук, отпуская руку и услужливо подталкивая немного вперёд, – Тэхён. Улавливая сказанное урывками, Тэхёну кажется, что его толкают к самому краю пропасти, где огонь стеной, что дыхание превращает в пепел. Он нервно – кажется, слишком громко – сглатывает и поднимает глаза. Лучше бы он этого не делал. Потому что взгляд Чон Сынхуна устремлён прямо на него. Тяжёлый, полный неподдельной злости взгляд настоящей ненависти, умело спрятанной за ледяной маской непробиваемого титана. Скрытой ото всех, но видимой для Тэхёна. Как же жаль, что волшебство не может длиться вечность. Тэхён уже думает, что всё закончится здесь и сейчас, но. Напустив безразличный вид, мужчина протягивает руку, а Тэхёну не остаётся ничего другого, кроме как сделать то же самое. – Приятно познакомиться. Не в силах вымолвить ни слова, Тэхён едва заметно кивает головой, чувствуя, как пронзающая боль от крепкого рукопожатия стальными тисками сковывает его дрожащую ладонь. Если ошибку не удалось исправить, её нужно устранить.