Destiny

«Nothing can breathe in the space colder than the darkest sea».

Лето в этом году выдалось странным на все сто – многообещающе тёплый и солнечный май закончился так же внезапно, как и неожиданно вдарил жарой в самых первых числах месяца, и увёл за собой, словно на привязи, невесомые, как сладкая вата, облака, уступая место свинцовым тучам, затянувшим всё небо. Юнги смотрит за окно гостиничного номера и вздыхает: не так он себе представлял выходные в Пусане. Влажный, промокший насквозь город встретил нескончаемыми ливнями, густым белым туманом и лужами на дорогах, с шелестом разлетающимися под колёсами проносившихся автомобилей. Застывшая серость нагоняла уныние и ленивую тоску, душа в зародыше любую мысль о том, чтобы выйти на улицу. Хотя даже если бы за окном палило солнце, и жара ломала столбики термометров, надеяться на типичный туристический отдых вроде целого дня, проведённого на пляже, посещений летних кафе, неспешных прогулок по улицам, любования живописными видами или, быть может, даже похода в горы всё равно не приходилось: Намджун здесь исключительно по работе (пара деловых встреч, на которых требовалось личное присутствие), а Юнги увязался следом, потому что заняться больше было особо и нечем. Не то чтобы таскаться за Намджуном являлось чем-то приоритетным – Юнги бывало его неделями не видел и ничуть не страдал по этому поводу, забивая всё своё время ночными выступлениями для узкого круга любителей местного андеграунда, затяжными посиделками с ними же и сном, а потом всё по новой, по старому кругу и ни капли сожаления о том, что телефон молчит уже который день, – но когда тот сказал, что на выходные его отправляют в короткую командировку в Пусан, и с немым вопросом во взгляде достал два билета на самолёт, Юнги почему-то столь же безмолвно согласно кивнул. Но стоило догадаться, что здесь так же нечего будет делать, как и дома, а Намджун с абсолютной точностью повиснет на телефоне, словно ничего в этом мире не может решиться без его непосредственного участия. Кивнуть-то кивнул, но. Под меланхоличные взгляды за оконное стекло, где капли стекают дорожками, а мир режется на части битыми гранями, невольно тянет пораскинуть мыслями и пошевелить наросшую между висками паутину – защитную, словно: не думай, будет только хуже; будет ли так на самом деле, Юнги не знает, ровно настолько же, как и не имеет понятия о том, зачем он здесь. Здесь, в Пусане, в фешенебельной гостинице в самом центре города, в номере с приятными кремовыми стенами, тяжёлыми гардинами, мягкими креслами и просторной кроватью. Здесь, на расстоянии двух метров от потерянного в экране ноутбука Намджуна. Здесь, между разрозненными мыслями-вопросами о том, что из этого кажется ему чужим чуть больше, чем остальное, ответа на которых у Юнги нет. Гардины цвета застывшей крови, что водопадами стекают с карниза, или отблески монитора компьютера, холодным льдом отпечатавшиеся в глазах. А ещё – зачем он тогда сел в машину к незнакомому парню, предложившему подкинуть до дома. В ту ночь, кутаясь в огромную, совсем не по размеру толстовку, Юнги вилял дворами, переулками и промерзал до костей, но прибавить шагу ни сил, ни, наверное, желания не было; Юнги чертовски устал, не спал сутки, а в пачке болталась последняя сигарета. И именно в тот момент, когда Юнги по неосторожности дрожащих рук вытряхнул её мимо ладони на асфальт, густо сматернулся и смотрел на катившуюся по тротуару последнюю надежду хоть немного согреться таким взглядом, что: «Да будь ты проклята, грёбаная сука», именно тогда, когда Юнги почти решился поднять её, потому что, блять, сигарета и правда последняя, а до круглосуточного супермаркета идти ещё дальше, чем до его дома, ровно в ту же секунду рядом с ним плавно прижалась к обочине чёрная машина (такая, что Юнги бы даже мысленно присвистнул, если бы эти самые мысли не были забиты страданиями и стенаниями по упущенной никотиновой палочке, а ночная темнота не была такой густой), а из опустившегося тонированного стекла послышалось короткое: – Подвезти? Намджун спросил (как и всегда) почти молча, колебаниями воздуха, вибрирующими волнами, а Юнги (как и всегда) ответил без слов: отстранённым взглядом, едва заметным кивком головы и тем слишком звонким в застывшей трёхчасовой тишине хлопком двери пассажирского сидения спереди. – Подвези. В салоне автомобиля стояло всё то же ночное безмолвие, слышался только скрип рук о кожаный руль на поворотах и шорох шин по асфальту, Намджун односложно попросил вбить в навигатор адрес, а Юнги на это лишь махнул рукой в нужном направлении и попросил высадить у ближайшего работающего магазина. Не больше десятка сказанных слов, максимум возможного понимания между людьми, которые виделись в первый и последний раз. Которые должны были увидеть друг друга в первый и последний раз. Но нерушимая грань пошатнулась, когда Юнги, выйдя из стеклянных дверей супермаркета с блоком красного мальборо подмышкой, увидел всё тот же автомобиль, смиренно ждущий у входа, и услышал всё тот же негромкий голос: – А теперь говори адрес. Так Юнги увидел Намджуна уже во второй раз. Потом ещё раз – перед своим подъездом, ещё – в лифте, медленно ползущем на шестой этаж, пятым пунктом «в первый и последний» стал тёмный коридор, а шестым – кровать, гулко скрипнувшая под весом навалившихся тел. Намджуну не нужны были благодарности или тем более деньги (с такой-то тачкой вряд ли он вообще в чём-то нуждался), но Юнги ненавидел быть кому-то должным, и хриплые стоны, сорвавшиеся с пересохших губ, в ту ночь стали расплатой за подвернувшееся такси и вожделенный блок сигарет. Двадцать шесть часов без сна и пелена накрывает мгновенно, окутывает мутным покрывалом, греет в молочных объятиях, Юнги отрубается быстро и с трудом может вспомнить, довёл ли он дело до конца: маленькое извращение – отключиться во время секса, и Мин справедливо решает, что это вполне себе внятная замена «Встретимся ли ещё? Давай, например, никогда? Да, никогда было бы идеально». Он сквозь сон слышит, хотя, скорее чувствует, как вторая половина кровати выравнивается, лишившись чужого веса, как Намджун, бесшумно ступая, подбирает с пола штаны, рубашку, брякает пряжкой ремня; Юнги различает в тишине, как звякнула защёлка на входной двери, и зачем-то заставляет себя разлепить один глаз, чтобы взглянуть на часы – шесть утра, самое начало седьмого; Намджун, стало быть, решил не оставаться на ночь. Юнги это только на руку. Отвернувшись к стене, он засыпает, закутавшись в одеяло, и не просыпается больше до самого обеда. А вечером следующего дня все повторяется снова, и Юнги кажется, что вечное никогда наступило слишком быстро. Две банки пива, ликование закумаренной толпы перед маленькой сценой, пара рукопожатий со старыми знакомыми, захлопнувшаяся за спиной дверь чёрного входа, очередной выбор в пользу пешей прогулки до дома, подожжённая сигарета и восхитительно прекрасная чёрная тачка у обочины. – Подвезти? Затяжка. Медленный выдох. – Подвези. А в пять утра, когда Юнги уже медленно засыпал в своей постели, за окном неожиданно зарядил точно такой же дождь, какой льёт в эту минуту на улицах Пусана. И мысли его тогдашнего мало чем отличались от того, что было в голове сейчас. …Неслышно вздохнув, Юнги отлипает взглядом от забрызганного дождём окна и, повернувшись, упирается им в склонившегося над ноутбуком Намджуна. Серьёзно нахмурившись, тот что-то печатает, его пальцы с шумом выстукивают по клавишам, но Юнги то ли слишком скучно, то ли внезапно нахлынувшие с ливнем воспоминания так действуют, но пластиковый треск отчего-то не раздражает, не доводит до зубного скрипа и не рождает на языке пару едких замечаний вроде «а можно, блять, потише?». И чёрт его знает, виноват ли туман и серость, но Юнги даже соглашается с тем, что он в какой-то степени находит Намджуна довольно привлекательным. Не в смысле той смазливой красоты анорексичных мальчиков моделей с оленьими глазами, бесконечно длинными ресницами, подкрашенными тинтом губами, замороченной причёской, блестящими кольцами на тонких пальцах и мелкими ужимками, а истинно мужской эстетичности человека, давно переросшего подростковый возраст; вероятно, слово, которое Юнги так старательно искал в себе, – харизма, то самое, что не идёт вровень ни с симпатичностью мордашки, ни рельефом тела, а остаётся скрытым козырем до момента, пока не вскроются все карты. А ещё Юнги нравился снежно-белый цвет его волос, и он старался не думать о том, как же хочется зарыться в них пальцами… Ведь Намджун работает, и, пожалуй, отвлекать его не стоит. Хотя с другой стороны, можно подумать, было ли Юнги хоть когда-нибудь на это не плевать. Намджун в пол-оборота сидит на кровати, задумчиво закусывает нижнюю губу и всё так же не обращает никакого внимания на то, что происходит вне экрана компьютера, и Юнги кажется это неплохим поводом плюнуть на всё ещё раз. Бесшумно ступая по длинному ворсу овального ковра, он подходит ближе, без особого интереса заглядывает через плечо парня в ноутбук, вполне понятно не находит для себя ничего интересного и ложится рядом, вытягиваясь поперёк широкой постели. Намджун как думал о чём-то своём, уставившись в монитор, так и продолжает, и даже ухом не ведёт на эти латентные попытки его отвлечь. Юнги перекатывается на спину и раскидывает руки в стороны (одна приземляется Намджуну на подогнутое колено и это, конечно же, чистой воды случайность). – Не хочешь выпить? Внизу есть неплохой бар. В ответ предсказуемо качают головой, даже не удостоив взглядом: – Нет. Юнги слишком лояльно относится ко всему тому, что есть в мире, принимая его как данность, хотя бы потому, что ему, в общем и целом, всё равно – тепло, сухо и в пачке ещё остались сигареты, а значит жизнь в любом случае не так омерзительна, как пишут в книгах, поэтому обижаться не склонен, но вот злиться и раздражаться умеет просто на ура: тихо и отстранённо. И Намджун, стало быть, чувствует на себе колкость чужого взгляда, потому что он вздыхает устало и говорит, объясняя: – Хочу, но не могу. Мне нужно поработать, Юнги. Разговор о расставленных приоритетах – это заранее потраченное время, поэтому Юнги просто отворачивается и безразлично смотрит в потолок. Белый, идеально ровный, без единого зазора, грязной точки и трещинки, чистый, недосягаемый, словно мечта, прекрасная, счастливая, детская, но с годами окрепшая – та самая, что на всю жизнь. Мечта, которой у Юнги нет. И от этого ни грустно, ни радостно, от этого просто... никак? Иногда для того, чтобы почувствовать тепло, достаточно с наслаждением выкурить среди ночи на балконе сигарету-другую, а потом прилезть под нагретое одеяло, утыкаясь лбом в крепкую спину. Наверное, не мечтает тот, кому и вовсе ничего не нужно. Юнги не с чем сравнивать, а подобные мысли успокаивают и позволяют думать о себе немного лучше, чем есть на самом деле. Намджуну нравятся руки Юнги. Угловатые, словно ломаные, пальцы, вечно холодные ладони и притягательная мраморная кожа, сквозь которую просвечивают вены на запястьях. Намджуну даже нравится, как тот не сжимает в ответ его руку, когда он кладет её поверх. Юнги только переворачивается на бок и подползает ближе к его колену, делая вид, что совсем не чувствует прикосновение чужих пальцев; те поглаживают бессвязно, невесомо и не преследуют никакой цели: Намджун всё так же увлечённо смотрит в экран ноутбука, не повернув головы. Ему действительно нужно работать. А ещё Намджуну просто нравятся руки Юнги. Юнги, кажется, успевает задремать, котом свернувшись у ноги Намджуна, потому что телефонный звонок врезает в барабанные перепонки сигналом разорванной реальности, и ему требуется несколько секунд, чтобы вообще вспомнить, где он сейчас находится. Спину сводит от сна в неудобной позе, и Юнги разгибается, потягиваясь с больным хрустом в пояснице. Он не любитель слушать чужие разговоры, но Намджун сидит рядом, и приходится. Потому что вставать, если честно, не хочется совсем. Намджун, в общем-то, тоже бы предпочёл не слышать голос на другом конце провода, но не поднять трубку на звонок босса чревато не самыми весёлыми последствиями. Ведь Чон Сынхун крайне редко удостаивает своих подчинённых личным вниманием. Только в самых исключительных случаях. И видимо этот разговор как раз из таких, потому мужчина плещет яростью и едва ли не кричит в телефон, что до зубного скрипа раздражает Намджуна, но едкие комментарии проглотить всё же приходится. – Какого хрена ты мне ничего не доложил про этого сопляка? «Потрясающая демонстрация интеллигенции и самоконтроля», – язвительно ухмыльнувшись, думает Намджун, а в ответ говорит: – Не было распоряжений. Он знает, что прав и не врёт ни грамма, тот человек, что донёс ему информацию о Тэхёне (а, несомненно, ни о ком другом речи идти не может), из личных людей Намджуна и его собственная инициатива, поэтому он считал справедливым отставить решение докладывать или нет на себе. Вот только последнее слово в любом случае остаётся за Чон Сынхуном, который с каждым новым выдохом распалялся всё больше. – У тебя был приказ закрыть его за решётку до момента, пока не потребуется, – грубо обрывает он и сочится змеиным ядом: – Так если ты такой исполнительный, какого тогда чёрта он делал вчера в моей компании? С моим сыном. После получения запись с камер видеонаблюдения, Намджун приставил за Тэхёном временную слежку – но вовсе не потому, что этого требовали какие-то правила и указания, а скорее для утоления собственного интереса, – и, в общем-то, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что приёмного мальчишку, которого босс так громогласно называет сыном (Намджун, зная правду, находит столь высокопарные речи отвратительными в своей напускной торжественности), и Тэхёна связывают далеко не самые простые отношения. И Намджуну ни в них, ни в псевдосемейные разборки влезать не хотелось совершенно, вот только он всё равно оказывается втянутым против своей воли, и от этого просто мерзко: то же самое, что копаться в чужом грязном белье. Но всё же лучше знать всё и про всех, избегая вероятности однажды сесть голой задницей в лужу, чем не знать ничего, пусть и дышать немного ровнее. Вот только с неуловимым ощущением невидимого дула пистолета, приставленного к голове, сложно определить, что, в действительности, было бы предпочтительнее. – Когда охотничья собака перестает быть полезной – ей всаживают пулю промеж глаз, Намджун. Намджун не позволяет дрогнуть ни единому мускулу на лице. – Я вас понял. Ответом ему является грузное дыхание и строгое, не терпящее никаких возражений: – Оповести Ким Тэхёна, что ему назначена личная встреча, – а потом звонок обрывается, и из динамика слышатся лишь протяжные гудки. Намджун опускает телефон на покрывало и то ли раздражённо, то ли просто устало трёт переносицу. Как будто он секретарь какой-нибудь или посыльный и своих дел и других поручений у него нет. Теперь ещё и в Сеул придётся возвращаться раньше запланированного... – Всё ещё хочешь сходить выпить? Юнги поднимает на него удивленный взгляд. Он уже хочет язвительно поинтересоваться о такой внезапной смене настроения, но, видя загруженное лицо Намджуна, решает, что это не так уж и важно, и поэтому лишь кивает. Тот захлопывает крышку ноутбука, улыбается едва заметно и просит подождать пару минут, пока он переоденется. Тонкая складочка залегает меж бровей, когда Юнги задумчиво смотрит ему в спину. Ким Тэхён? Ведь не послышалось же? Наряду с мыслью, что в одном только Сеуле грёбаных Ким Тэхёнов могут быть тысячи, Юнги никак не может отделаться от ощущения застрявшего в горле вязкого кома. Жизнь научила не верить в совпадения.

__

Чонгук набирает номер Тэхёна – раз в десятый – и обречённо вздыхает, когда тот снова не отвечает. Он откидывает телефон на пассажирское сидение и поворачивает руль, въезжая на парковку бизнес-центра: Чонгук только отъехав от компании понял, что забыл взять папку с документами, поэтому пришлось разворачиваться на середине пути и возвращаться обратно. Он вообще в последние дни какой-то непривычно рассеянный, и вряд ли в этом есть чья-то прямая вина, однако непроходящая дёрганность и зажатость Тэхёна словно передаются воздушно-капельным, становятся камнем преткновения к спокойной жизни и заставляют по-настоящему волноваться. Чонгук действительно обеспокоен; как хищники чувствуют страх своей добычи, так и он понимает, что что-то не так: неуловимо, интуитивно, будто шестым чувством, но так явно и красочно, что сомнений не остаётся. На вопрос «Что происходит?» Тэхён предсказуемо пожал плечами, мол, а что-то происходит? Почему ты спрашиваешь? И сразу же перевёл тему разговора. А повторить вопрос, надавить или даже заставить выложить всё через нехочу Чонгуку не позволяет невидимый барьер, будто стеклянная стена, что вырастает в тот же миг, когда слова уже готовы сорваться с языка. Чонгук чувствует свою – и только свою – вину в том, что Тэхён не может открыться полностью. Словно... не доверяет? Быть может, чего-то боится? Эти мысли пугают, фантомной болью лезвия ножа отзываются в груди, но вместе с тем Чонгук, наверное, понимает? Что заслужил, что сам виноват и что вот это – расплата за неправильные поступки. Меняется жизнь кругом, меняются они сами, и Тэхён больше, заговорщически шепча, не рассказывает ему о том, что хранит котёнка под кустом. Чонгук паркуется недалеко от входа и переводит взгляд на так и не зазвонивший телефон. Неважно, насколько мысли в его голове надуманны, но факт остается фактом, и с этим, пожалуй, пока остаётся только смириться. Как прежде, уже никогда не будет, но новое ведь не обязательно означает хуже? Чонгуку всем сердцем хочется в это верить. Ему хочется больше проводить времени вместе (в действительности, в каждую секунду, чтобы каждый новый вдох был рядом), до банального: хочется кормить уток в пруду и гладить чужих собак на улицах, потому что Тэхён безумно любит всё живое, а Чонгук – смотреть на него в моменты искреннего счастья. Совсем-совсем приторно, но хочется просыпаться в одной постели и любоваться сонной мордашкой рядом, а потом жужжать про «какая же ты соня» и «проспишь всё на свете». К чёрту всё, хочется просто чего-то человеческого, теплого, настоящего. Как две зубные щетки в стаканчике в ванной, влажное полотенце с разводами от краски для волос там же, как по утрам варить кофе на двоих, как запоминать в сотый раз о том, что нужно класть не две ложки, а две ложки и маленькую горочку, ну неужели так трудно?, потому что нет, не трудно, но мелкие ссоры почему-то всегда заканчиваются сексом. Как видеть на нём свою потерянную футболку, но не забирать обратно, соглашаясь с тем, что на худых плечах она смотрится лучше. Как иметь возможность быть тем, кто ты есть, и ничего не бояться: потому что поймет, потому что зароется ладонью в волосы, погладит и скажет, что всё в порядке. Чонгук всего лишь проснулся однажды утром и понял, что по-другому никак. Едва не забыв взять телефон, он вынимает ключ из замка зажигания и выходит из машины. Как он при въезде не заметил автомобиль отца через три парковочных места – это туда же, к зачастившей в гости рассеянности и забитой мыслями голове. Немного подумав, Чонгук решает, что, наверное, стоит заглянуть к нему: просто показаться, поздороваться или, если тот скоро освободится, может получится даже вместе поужинать где-нибудь. Между ними никогда не было истинно семейных отношений отец-сын – хотя бы потому, что они таковыми и не являлись, – но поддерживать искусственно созданную картину всеобщего взаимоуважения и понимания, время от времени обновляя выцветшие краски, наверное просто стоило. Потому что именно это и значит «поступать правильно». А Чонгук и так чувствует себя бесконечно обязанным. Проходя по холлу первого этажа, Чонгук коротким взглядом скользит по картине, которую Тэхён совсем недавно не с самым вдохновенным видом назвал «высокоинтеллектуальной мазнёй», невольно усмехается про себя и зачем-то ещё раз нажимает на кнопку вызова рядом с его именем. Снова безрезультатно. И сложно не принимать подобное на свой счёт, но наверняка у Тэхёна должна быть веская причина для такого тотального игнора. Чонгук задумывается уже в который раз, но так и не вспоминает ничего, в чём он мог бы столь конкретно облажаться, а значит, вероятно, проблема в чём-то – или ком-то – другом. Со звонким сигналом лифта, прибывшего на этаж, рождается и новый план – раз по телефону не удалось, значит, нужно просто заехать и всё узнать лично. Гениальная в своей простоте и очевидности мысль (и чего только он не подумал об этом раньше?) словно скидывает пару камней с плеч, и даже идти становится легче. Чонгук пересекает коридор, направляясь к кабинету отца. В здании очень тихо; в общем-то, рабочий день уже давно закончен, и, не считая круглосуточной охраны внизу, больше здесь никого быть не должно, но Чонгуку отчего-то становится не по себе от замершего вокруг безмолвия. Словно… что-то не так? Странное ощущение затаившейся опасности не покидает его с момента, как он зашёл в лифт, а только усиливается с каждым сделанным шагом и становится совсем невыносимым. Нужно поскорее забрать нужные для завтрашнего собрания бумаги и поскорее свалить. Чонгук уже даже почти разворачивается, чтобы вернуться к лифту, но внезапно послышавшийся голос отца заставляет его остановиться. Потому что он, кажется, различает в потоке резких слов своё имя. А ещё потому, что отец, похоже, там не один. И всё это странно чуть больше, чем полностью, и Чонгук, стараясь ступать как можно тише, подходит к дверям кабинета. Он замирает, даже почти не дыша, и прислушивается. И лучше бы он этого не делал, потому что Чонгук слышит, что говорит отец. Грубо, зло, раздражённо. В двери нет ни единой щёлки, чтобы можно было хоть что-то в неё рассмотреть, но когда тот, словно плюясь желчью, произносит: – Я предупреждал тебя, чтобы ты не подходил к моему сыну. Это становится уже не нужно. Какого чёрта, думает Чонгук, чувствуя, как тело начинает мелко потряхивать, какого чёрта здесь делает Тэхён. И что вообще происходит? А потом он слышит короткий пластиковый щелчок. Предохранитель. Происходящее дальше словно застывает в непроглядной пелене тумана. Чонгук не помнит, как распахивает тяжёлые двери. Как оказывается в кабинете отца, и две пары распахнутых глаз удивлённо устремляются на него. Как он сам смотрит только в одни глаза – испуганные, растерянные; в глаза, в которых так отчётливо читается уходи, уходи отсюда, Чонгук. Скорее. Тэхён безмолвно умоляет, но Чонгук не помнит и этого. Перед ним картиной застывшего ужаса отпечатывается холодный взгляд отца и пистолет в его вытянутой руке. Чонгук не помнит, как срывается с места. Не помнит и того, как оказывается рядом с Тэхёном. Как пытается образумить отца и выхватить у него оружие. Единственное, что он помнит – секундой позже разрывающий тишину звук выстрела. И свой собственный пронзительный крик.