Destiny

***

В ночном кошмаре самое страшное – не проснуться.

Из-за отсутствия в кабинете окон кажется, что дышать становится в несколько раз сложнее, прибавить к этому параноидальному по своей природе ощущению грузное, повисшее грозовыми тучами напряженное молчание – густое, маслянистое, что даже сглотнуть не получается, – и хоть вешайся. Вариант, на самом деле, не такой уж и плохой и не самый последний в списке точно. Потому что Намджун заебался. Потому что Намджун заебался просто конкретно, что и пальцем пошевелить лишних сил не находится, и это даже усталостью назвать язык не поворачивается: когда всё вокруг летит к чертям, очень сложно удержаться и не полететь следом. По крайней мере, пока не придёт время, пока не будет плевать до такой степени, что провались оно всё пропадом. Намджун вытягивает затёкшую ногу под столом, а рукой, уперевшись локтем в подлокотник кресла, подпирает подбородок и отрешённым взглядом ещё раз окидывает присутствующих в своём кабинете. Это его люди, его приближённые, те, кому он может доверять почти как самому себе, его глаза и уши, но сейчас всё настолько стоит поперек горла, что даже три человека в радиусе нескольких шагов в замкнутом пространстве отзываются в нём давящей головной болью и внутренним дискомфортом. Как вариант: нужно побольше спать, поменьше напрягать мозги, и всё было бы не так прискорбно, но сейчас это непозволительная роскошь, и Намджун только вздыхает: – Есть новости? Двое молодых мужчин на диване тактично отводят взгляды в сторону, услужливо предоставляя возможность высказаться третьему, что стоит возле: кашлянув в кулак, тот складывает руки на груди, словно заведомо пытаясь от чего-то отгородиться, и докладывает: – Поиски продолжаются, – он намеренно опускает слово «нет», посчитав его слишком категоричным и броским, и почти не смотрит в глаза Намджуна, продолжая после короткой паузы. – Мы тщательно проверяем все варианты. Но их слишком много и потребуется ещё какое-то время. Задумчиво приложив палец к губам, Намджун лишь молчаливо кивает в ответ. «Нет» хоть и не произносится, но он отлично его улавливает; прошло две недели – скоро закончится и третья, – а результат всё тот же: ни-че-го. То есть абсолютно. Всё, что его люди смогли выяснить – Тэхён с Чонгуком покинули сначала Сеул, а несколькими днями позже и страну, данные их паспортов есть в общей регистрационной базе, но информация о том, когда именно, куда и каким способом они пересекли границу, отсутствует. Будто такие необходимые кусочки удалили специально, оставляя за собой только самые незначительные следы, по которым выбрать правильное направление довольно сложно. Но Намджун почти не удивлен. Он привык продумывать и просчитывать все возможные варианты развития событий, он готов практически ко всему – а если нет, то непокидающее его здравомыслие, холодный разум и способность собраться в считанные секунды всегда помогали выбраться из любой передряги с минимальными потерями, – но, если честно, он хоть и предполагал, но до конца не верил, что Тэхён решится выкинуть что-то подобное. Убрать далеко не самого последнего человека в городе, под покровительством которого сотни людей, развитая компания, пользующаяся успехом и практически не имеющая конкурентов на рынке, и целый наркокартель, что уже давно и прочно пустил корни под землю, взять его единственного наследника и скрыться из виду, заметая за собой следы. Все те несколько лет, что они работали на босса вместе, Тэхён был серой тенью, молчаливой и безропотно выполняющей приказы – идеальный исполнитель, который никогда не спрашивал причин, а просто шёл и делал, после холодно и безразлично отчитываясь в трубку: «Готово». Но Намджун слишком наблюдателен и слишком хорошо натренирован видеть чуть больше показанного и везде чувствовать подвох (опять же, быть готовым ко всему – непреложная истина), чтобы согласиться с тем, что Тэхён всего лишь рядовая пешка без эмоций, собственных мыслей и установок. Тэхён – бомба замедленного действия. И лишь вопрос времени, когда она взорвётся, поднимая всё вокруг на воздух. Вероятно, Чон Сынхун тоже знал это, умения заглядывать людям в душу ему было не отнять; в противном случае он вряд ли бы смог подчинить себе столько людей. И, похоже, недаром он держал парня на расстоянии вытянутой руки, не позволяя от него избавиться – словно берёг для какого-то особого дела, будто Тэхёна ждала специально отведённая роль. Но вряд ли Чон Сынхун подозревал, что свою самую главную роль Тэхён сыграет в его личной пьесе. Конечно Намджун знает, что в тот день у Тэхёна была назначена с боссом встреча, знает и для чего (свои намерения мужчина даже не пытался скрыть), но из собственных соображений делиться информацией он не спешит: когда империя разваливается на части, незачем тратить лишние силы на поддержание иллюзии. А ещё потому, что информация эта была поистине бесценной. После убийства Чон Сынхуна кресло главы оказывается пустым, и занять его должен никто иной, как законный наследник. Вот только тех, кто захочет сесть на воображаемый трон и прибрать к рукам все накопленные долгими годами драгоценности, намного больше. Намджун уверен, он не единственный, кто занят поисками Чонгука – самой главной преграды к креслу босса южноазиатского наркокартеля и владельца успешной компании. И Тэхён, вероятно, тоже об этом догадывался, раз снял вишенку с торта ещё до момента, когда десерт вынесли к гостям. Вот только Намджун не до конца понимает его мотивов так откровенно подставлять собственную задницу. В чём же причина действовать столь отчаянно, добровольно цепляя свою жизнь в самый центр главной мишени, которая в скором времени окажется под прицелом десятка направленных на неё пистолетов? От ведущих в тупик размышлений Намджуна отвлекает вполне резонный вопрос: – Что сделать, когда объект будет обнаружен? Привычная схема действий здесь не сработает однозначно – ситуация не та, и Намджун какие-то доли секунды медлит с ответом. – Сразу же сообщите мне. Больше ничего. Присутствующие непонимающе переглядываются между собой, и один из сидящих на диване, усмехнувшись, переспрашивает: – Ничего? Серьёзно? – и его лицо буквально искажается ядовитым скепсисом. – Ни Ви, ни тем более сыночек этого старого мудака живыми нам не нужны, ты же сам это прекрасно понимаешь, так зачем... – Я сказал, сообщить мне, – резко перебив, холодно повторяет Намджун. – На этом всё. Свободны. Остальным приходится проглотить возмущение и молчаливо подчиниться: привычная цепочка пусть и разорвалась, но Намджун всё ещё на ступеньку выше и уже вряд ли спустится с неё когда-нибудь. И только в самых дверях, когда другие вышли в коридор, один из парней, что до этого не сказал ни слова, – молоденький, но крайне сообразительный и верный Минхёк, которого Намджун знает уже долгие несколько лет, а потому доверяет больше, чем всем остальным, – оборачивается и, прежде чем исчезнуть в проёме, тихо говорит: – Ты стал каким-то другим, Нам. И «другой» здесь едва ли не синоним «слабый». А Намджун и не спорит. Внутренний дисбаланс не даёт покоя уже давно; Намджуну дискомфортно, будто у него в груди весы и мелкий шарик, перекатывающийся с одной чаши на другую. Состояние странное, неприятное, более того – непривычное, как если бы в спокойное озеро кто-то швырнул здоровый булыжник, а встревоженные круги ещё долго бы потом расходились по поверхности воды. Он устало трёт глаза – почти раздражённо и даже не скрывает этого; зачем, если сейчас он совершенно один, а лгать самому себе Намджун никогда не любил – и откидывается на спинку кресла. Сейчас то самое время, когда нужно быть собранным и вдумчивым на все сто процентов: всё слишком шатко, нестабильно и может обвалиться в любой момент, а под завалами дышать трудно, больно, и силы рано или поздно покинут окончательно. Но именно сейчас оставаться безразличным и отстранённым почему-то становится всё сложнее. Желающих занять кресло бывшего босса много – Намджун уверен, что будет ещё больше, – и каждый из них пойдёт на что угодно, лишь бы заполучить вожделенное место, и это тоже не подлежит сомнениям. Вот только в кровавой грызне для Намджуна нет ничего привлекательного, его и собственное положение вполне устраивает, однако, кардинальная смена власти неминуемо влечёт изменения во всей цепочке, и кто знает, чем это всё может обернуться. Но Намджун даже согласен с тем, что его тревожит не это. Работа всегда была тем, что он умел контролировать и подчинять, местом, которое полностью ему принадлежало, где всё делалось так, как он того хотел. Вот только жизнь за пределами кабинета без окон оказалась гораздо сложнее. Намджун столько лет намеренно сторонился человеческих отношений, неважно, дружба это была или что-то большее, привязанностей, которые те неотвратимо приносят с собой, зависимостей, и он понимает с прекрасной точностью, что чем дальше, тем сложнее будет избавиться, знает, но сам же толкнул себя к обрывистому краю, притормаживая машину у обочины в ту прохладную ночь. И он до сих пор не знает, зачем это сделал. Но теперь это больше похоже на попытку оправдаться перед самим собой. На столе вибрирует телефон, подсветка загорается и тут же потухает – пришла смска. Намджун с минуту не реагирует, прикрывает глаза и размеренно дышит, а потом подаётся вперёд и подхватывает телефон, вновь откидываясь назад.

«Я купил пива и жду тебя возле твоего дома. Наверное, надо было предупредить, но какая теперь разница. Просто поторопись. И да, прихвати ещё пива, потому что это уже закончилось».

Попытка оправдаться – заведомо провальная, Намджун неумело, но лжёт сам себе (и от этого можно постараться убежать, вот только бежать некуда), и это для него тоже непривычно чуть больше, чем целиком и полностью. Он вздыхает, хлопает крышкой ноутбука и, забрав кожаную куртку со спинки дивана, не оглядываясь, покидает кабинет. Разница есть, и не ощутить её невозможно. Только имеет ли это теперь хоть какое-то значение?

__

«La flama niposa, la ombra dispare».

Тэхён просыпается почти за полчаса до будильника и, что удивительно, совсем не чувствует себя сонным или вялым. На окне опущены плотные жалюзи, поэтому не понятно, какая сегодня будет погода, но, кажется, сквозь щёлочки просачивается утренний солнечный свет, и это только повышает настроение ещё больше. Причин особых нет, но Тэхён и правда отчего-то ощущает себя легче обычного. Не открывая глаз, он с нескрываемым наслаждением потягивается, выгибаясь в спине и похрустывая косточками, и тут же мелко вздрагивает – босая нога с футона неосторожно соскользнула на прохладный пол. Моментально покрывшись мурашками, Тэхён фыркает (момент упущен, и кажется, что будто ледяной водой окатили), тянет на себя одеяло и заворачивается в него, как в кокон, укладываясь на бок, лицом к Чонгуку. Вот уж кому одеяло точно не нужно. Оно у них хоть и большое, но одно, как и, собственно, сам футон, только подушки купили две, но Чонгук совсем не выглядит, будто очень в ней нуждается. Раскинув конечности в стороны, полуголой звездой в одних трусах он почти полностью лежит на полу, но словно не чувствует ползущей по ламинату прохлады, разгорячённо дышит и во сне подбивает ногами край одеяла. Тэхён бесшумно хихикает в подушку и гусеничкой подползает ближе. Чонгук сопит и ухом не ведёт, явно не собираясь просыпаться раньше положенного времени. И его можно понять – временная подработка с девяти до семи если не выбивает все силы, то оказывается вполне достаточной для того, чтобы отрубаться по ночам беспробудным сном, а по утрам страдать, не желая открывать глаза, и ныть про «ещё пять минуточек». Чонгук, конечно, не ноет, мужественно встаёт, матерится на родном корейском и уходит умываться. Тэхён обычно тоже следом выбирается из-под одеяла, чтобы ещё больше не раздражать парня своим видом человека, которому никуда идти-то, в общем-то, и не надо. Сам не понаслышке знает, как подобное бесит. Не желая рисковать и подвергать опасности Суджин и её сынишку, не откладывая на потом, уже на следующее утро после внезапного звонка Юнги Тэхён с Чонгуком стояли в аэропорту. Вещей с собой было совсем немного, только самое необходимое, куда тяжелее было с неподъёмной ношей на плечах – смесью животного страха, растерянности и абсолютного незнания того, что будет дальше. Ближайший рейс оказался в Токио. Времени делать поддельные паспорта катастрофически не хватало, хотя, наверное, всё же стоило поставить на кон всё, задерживаясь ещё на недельку-другую, но покинуть страну под другими именами. Но времени не оставалось, да и стоя перед большим табло уже поздно было отступать назад, поэтому пришлось отстегнуть почти все деньги, что у них с собой были, на то, чтобы данные об их вылете – совершенно случайно – пропали из базы сразу после посадки самолёта в аэропорту Ханэда. Это не было стопроцентной гарантией (всё ещё оставалась основная база), но помогло выиграть немного времени. Совсем немного времени на то, чтобы можно было вот так поваляться на футоне – спать не в кровати, кстати, оказалось очень клёво, – ногами и руками обвить горячее тело рядом и ещё минут пятнадцать-двадцать подремать на чужой груди. И Тэхён ни секунды не сомневается в том, что это стоило всех рисков. Оказавшись в Токио, они сняли маленькую квартирку, совсем крохотную однушку в спальном районе подальше от центра, чтобы сэкономить как можно больше денег, но те всё равно кончились очень быстро (и даже не потому, что Тэхёна потянуло на самую высокую смотровую площадку, а Чонгук не смог ему отказать), и вот тогда-то пришлось искать хоть что-то, хоть какую-нибудь работу, которая помогла бы не протянуть ноги. И везение просто невероятное – на первом этаже высотки, в которой они снимали квартиру, расположился небольшой магазинчик, владельцем которого был седой старичок преклонного возраста, а он хоть и выглядел весьма бодрым и здоровым, всё же таскать тяжести уже не мог. Да и пара лишних рук не помешает в любом случае, поэтому даже со скудным знанием языка – остаточные воспоминания от прошлой жизни, в которой не признавалось ничего, кроме выхоленной идеальности – Чонгук вполне сгодился на место помощника и был принят на временную подработку. Тэхён же языка не знал совсем, он и стандартное приветствие-то умудрялся исковеркать своим дерьмовым произношением, поэтому ему приходилось всё то время, что Чонгук отсутствовал, тосковать в одиночестве дома. Ничего решать, ни о чём думать не хотелось, а иллюзия нормальной жизни выстроилась просто потрясающая. Но как же жаль осознавать, что счастье не может длиться вечность. ...Отпускать Чонгука было невыносимо каждый раз, и даже не потому, что без него скучно и тревожно, и сегодняшнее утро не становится исключением. Тэхён ещё раз смотрит время на телефоне: до звонка будильника двадцать две минуты, а это значит, что у него в запасе есть ещё тысяча триста двадцать секунд на то, чтобы любоваться спящим Чонгуком. Смотреть, как размеренно вздымается его крепкая грудь, ловить выдохи с приоткрытых губ, отсчитывать ресницы на веках, в конце концов, позволить себе вытащить из-под одеяла руку и коснуться – аккуратно, не тревожа сон – его растрёпанных смоляных волос, погладить мягкие пряди, а после ненароком, словно неконтролируемо (и это почти так и есть), кончиками пальцев опуститься ниже, рисуя от виска до подбородка невидимую линию. Пятнадцать секунд Тэхён тратит на то, что взглядом очерчивает контур его губ. Хочется больше, хочется большего, и не взглядом, и ему едва ли хватает сил, чтобы сдержаться. Ещё рано. Ведь эти секунды – бесценны. Драгоценные моменты, когда кажется, что кроме них двоих в целом мире больше никого нет. Когда не надо думать о том, что может случиться завтра или через неделю. Когда понимание того, что так жить всю жизнь и прятаться бесконечно невозможно. Когда не так больно вспоминать, что кое-что очень дорогое сердцу осталось там, в другой стране, в родной. А эта – чужая. Этот город, эта улица и эти стены – чужие тоже. Но здесь, по крайней мере, сейчас, было безопаснее, а обо всём остальном Тэхён старался не думать, потому что прямо сейчас у него есть то, чего он так долго желал. У Тэхёна рядом есть Чонгук, спокойный, умиротворённо сопящий и невероятно тёплый, а большего ему и не нужно. Личный кусочек рая на квадратных метрах крохотной, но самой уютной квартирки на свете. Сад Эдема, в котором есть только он и тот мальчик, который уже давно вырос, а вместе с ним и сгусток солнечного света, что покоится в груди и расцветает день ото дня. Как метка, как защита. И хотелось остановить эту секунду, чтобы наслаждаться ею до самого последнего вдоха. Но как же жаль, что счастье не может длиться вечность.