Destiny

«Will you stop time if this moment passes as though it hadn’t happened».

Хосок едва успевает перебежать дорогу на мигающий для пешеходов зелёный сигнал светофора; запрыгивает на тротуар, проскакивает между двумя неспешно идущими девушками, в последний момент уворачивается от встречи лицом к лицу с парнем на скейте, но, не заметив, неосторожно задевает плечом статного мужчину в деловом костюме, что разговаривал по телефону, остановившись у обочины, и даже не бросает скомканного извинения, уносясь дальше вдоль ряда магазинчиков и кафе. Хотя, наверное, стоило проявить воспитание, но Хосок слишком торопится, чтобы сейчас обратить на это внимание. Минуты с немыслимой скоростью утекают безвозвратно, а цифры на экране телефона, в спешке вынутого из кармана, неминуемо приближаются к девятнадцати ноль-ноль, и Хосок торопится как может. Встреча с клиентом заняла куда больше времени, чем планировалось; мало того, что тот опоздал к назначенному часу, так ещё всё что-то ходил кругами, приглядывался, сомневался. Хосоку это действовало на нервы, но бессмысленно лгать, говоря о том, что он не понимает такого поведения: после устранения главной части механизма, которая была связующим звеном со всеми остальными, казалось, давно и твёрдо устоявшаяся система знатно пошатнулась и стала работать со сбоями. Слухи о случившемся поползли быстро. В некоторых случаях приукрашенные деталями, из неоткуда взявшимися подробностями, утрированные, а иногда и совсем неправдивые, ведь как всё произошло на самом деле, достоверно не было известно никому, а придумать сказку на пустом месте, поверить в неё и сделать былью – неотделимая сущность человеческой природы, однако несмотря на шелуху и блестящую обёртку, было очевидно одно: основание пирамиды дало глубокую трещину. Репутация упала (конкуренты не преминули воспользоваться ситуацией), клиентов и заказов от них стало меньше, но жить и вертеться всё равно как-то нужно было, стараясь удержать на плаву хотя бы самого себя, и не оставалось другого выбора, кроме как хвататься за любую подвернувшуюся возможность. И именно поэтому Хосок никак не мог уйти раньше окончания сделки. Хотя, опять же, наверное, стоило это сделать. Сегодня у Чимина большой день – презентация новой коллекции одежды одного из начинающих брендов, для каталога которого он снимался пару месяцев назад. Его первый опыт в подобном деле, который не ограничился щелчками фотоаппарата, ярким светом в лицо от большой лампы холодного света и нервными комментариями фотографа «положи руку на талию», «ещё немного наклони голову», «переставь ногу». Его личное – и ничье больше – достижение, его предмет гордости за самого себя. В небольшом специально снятом помещении намечалось что-то вроде праздничного вечера с капкейками, шампанским, странноватыми броскими нарядами гостей, атласными лентами под потолком и шариками – такая себе стилизованная эксклюзивная вечеринка. Вечеринка, на которой Хосок клятвенно обещал присутствовать. И, несмотря ни на что, прийти вовремя. Но прямо сейчас он безбожно опаздывает, и это не сулит ничего хорошего. Когда он явится в таком виде: растрёпанный из-за ветра, запыхавшийся после бега, не успевший переодеться во что-нибудь чуть больше подходящее случаю, чем толстовка и драные на коленях джинсы, да ещё и с опозданием как минимум на полчаса – без шансов, Чимин убьёт его, пригвождая к стене праведным осуждением и, словно гвоздями, серьёзным, пристальным взглядом. Конечно, если та дрянь, что притаилась под рёбрами и в эту самую минуту вновь даёт о себе знать (как будто, в действительности, можно о ней забыть), не сделает этого раньше. Хосок с непосильным трудом признаётся в этом самому себе – не говоря уже о том, чтобы рассказать всё Чимину или, наконец, взять себя в руки и всё-таки обратиться к врачу, – попросту смелости, наверное, не хватает, а ещё страшно, жутко страшно. Не составило труда заметить, что интервал между острыми вспышками рези заметно сократился в сравнении с прошлыми месяцами; пусть медленно, постепенно, от часа к часу, день ото дня, но промежутки становились всё короче, а боли напротив – ярче, глубже, пронзительнее, будто в лёгких была насыпана грубая металлическая стружка, что при каждом неосторожном движении впивалась в стенки заточенными гранями. Царапала, резала, сдирала слой за слоем, отдавалась сдавленным кашлем из смятых комов воздуха, которые никак не могли найти выход, встряхивалась беззвучным дребезжанием, когда Хосок утром вставал с кровати, когда он шёл, наклонялся или протягивал руку, чтобы что-то взять – внутри словно беспрестанно кололи тысячи маленьких иголочек, переливаясь ноющим звоном (за редким исключением ощущение это было теперь постоянным), а невыдуманный монстр завывал по ночам, не давая спокойно уснуть. Только прижимая к себе крепко спящего Чимина, Хосоку удаётся провалиться в беспокойную дрёму. Поводов для хорошего здорового сна и так не наблюдалось: нужно постоянно держать в голове клиентские данные, подробности встреч, контакты поставщиков и перекупщиков оружия для свершения сделок, сводить десятки ниточек и людей друг к другу, чтобы не допустить даже малейшего промаха – именно сейчас это было совершенно непозволительно, – в довесок ко всему прочему Хосок волновался за исчезнувших с горизонта Тэхёна и Чонгука: приземлившись в Японии, Тэхён написал ему лишь одну короткую смску, где была только пара слов о том, где они, и просьба не переживать. Но это не успокаивало, нихрена не успокаивало, прошло уже три недели, а новостей больше никаких не было. Хосок хоть как-то старался притуплять своё волнение мыслью о том, что отсутствие каких-либо вестей – в их случае это весьма хороший признак. Значит, Тэхёна с Чонгуком не нашли. Значит, с ними всё в порядке настолько, насколько вообще могло бы быть при выпавшем раскладе. В это хотелось верить едва ли не больше, чем во всё остальное, и Хосок действительно верил. Вот только друга услышать всё равно хотелось. Очень сильно. Но даже больше, чем туманные перспективы будущего, чем тщетные попытки удержаться на месте и встревоженное сердце, никак не давал обрести покой даже в короткие часы ночи тот факт, что он, Хосок, опять соврал. Чимину. Солгал, хотя обещал этого больше никогда не делать. И это сводит его с ума каждый новый день, что встречает с рассветом и немного поблекшей, но всё такой же похожей на солнце рыжей макушкой у своего плеча, усиливается с каждым новым вдохом, который он делает, втягивая аромат наступившего утра и тёплого разнеженного тела рядом, это слышится эхом за каждым его словом, которое он произносит… «Хочешь кофе?» Лжец. «Раз сегодня выдался выходной день, а погода такая прекрасная, может, сходим в парк? Ну, тот самый?» Трус. «Нет, я не видел твою белую футболку. Правда не видел». Никчёмный. «Нет, это не она сейчас надета на мне. Точно не она, это другая футболка. Точно тебе говорю. Ладно-ладно, ты победил. Нет, не отдам». Обманщик. «Я сходил сегодня к доктору, и он сказал, что со мной всё в порядке. Так что волноваться не о чем». Лжецлжецлжец. Какое же всё-таки ничтожество. …Крепко стиснув челюсти, Хосок дышит через раз, через мгновение выдыхает со свистом и чувствует, как начинают ныть зубы. Очертания домов, фонарных столбов, яркие вывески кафе и магазинов, силуэты прохожих – всё затирается размытыми контурами, будто акварельная картина, облитая водой, темп сбавляется сам, сменяясь с бега на неуверенный, нестойкий шаг, ноги передвигаются с трудом, и Хосок едва находит в себе сил на то, чтобы зайти за ближайший угол, скрываясь в узком переулке, оставляя шумную улицу за спиной. Он спиной облокачивается на кирпичную стену здания, прикладывает ладонь к бьющемуся с бешеной скоростью сердцу и закрывает глаза. На самом деле, стоило ждать чего-то подобного: физическая нагрузка, Хосок уже давно отметил для себя, являлась чем-то вроде катализатора и никак не помогала чувствовать себя лучше. Совсем. И пробежка в два квартала совершенно точно не способствовала прекрасному самочувствию. Но разве у него есть выбор? Он же обещал Чимину, что не пропустит важный для него вечер, что обязательно придёт и не опоздает… Но на часах уже почти двадцать минут восьмого, и Хосок, чёрт возьми, всё равно опаздывает. Он наклоняется, сгибаясь, и закрывает рот рукой; хриплый кашель вырывается из горла, и спираль, пронзающая лёгкие, приходит в движение. Приступы обычно приходят разные, иногда всё тело сводит настолько – бывает, даже пальцы на руках холодеют, и немеет язык, – что колени подгибаются, и стоять не получается (в такие моменты очень хочется сдохнуть, если честно), иногда в груди будто что-то чешется, никак покоя не даёт, а иногда боли не такие уж и сильные, вот как сейчас, например. Но приятного всё равно мало, от стены отслониться не представляется реальным, словно она единственная опора, помогающая удержаться на ногах (и это, в действительности, совсем не преувеличение), и даже если грудь не сводит мучительным спазмом, когда ни вдохнуть, ни выдохнуть не получается, это всё равно… больно. В последнее время справляться с неприятными ощущениями становилось всё труднее, как будто собственное тело, заросшее паразитом, перестало подчиняться – обезболивающие почти не справлялись, и всё чаще посещала навязчивая мысль о том, что существует куда более действенный способ избавиться от боли. Но Хосок отталкивал её из последних сил, отторгал, как мог, прятал, задвигал в самый дальний ящичек подсознания, потому что нельзя. Нет. Он не может. Он не может позволить себе сделать это снова. Нет, больше нет… (ведь правда?) Хосок делает несколько глубоких вдохов и открывает глаза; с пару секунд перед ними темно, но вскоре мутная чёрная дымка рассеивается, и переулок между домами принимает привычные очертания. Кажется, отпускает. Это хорошо, потому что лишнего времени у Хосока и так нет, и нужно поторопиться. Чимин и так уже, наверное, злится. // Чимин и правда не в настроении. Хосок почувствовал это сразу, стоило только переступить порог небольшого празднично украшенного зала. Белые стены и излишек ламп на мгновение ослепляют его резким контрастом с опустившимися сумерками на улице, Хосок несколько раз быстро моргает, привыкая к яркому свету, и оглядывается в поисках Чимина. Его взгляд скользит по присутствующим, внимательно высматривая знакомую рыжую макушку. Гости переговариваются между собой, обсуждают последние новости и новые тенденции, на фоне играет негромкая музыка, спокойная, как и обстановка вокруг: умиротворённая, богемная, простая, но утончённая и элегантная в своей естественности – и вдруг взгляд Хосока перестаёт исследовать зал и останавливается на фотографиях, что висят на противоположной от входа стене, и дыхание перехватывает уже второй раз за вечер. Но теперь не от боли, не от кома в груди, а от представшей перед ним, распустившейся, словно цветок, невероятной красоты. Облачённый то в кардиганы, то клетчатые рубашки, вязаные кофты или нежные, воздушные свитера, с постеров на него смотрел Чимин. Но не новая осенняя коллекция привлекла всё внимание Хосока, а такая искренняя, по-настоящему солнечная, завораживающая улыбка, неподдельный блеск в глазах и копна незатейливо уложенных рыжих волос, что невольно будоражила память, и картинки красно-оранжевой листвы деревьев в парке на берегу реки – том самом, где так приятно встречать рассвет – сами собой вновь появились перед ним. Это было одним из тех воспоминаний, которые Хосок оберегал с особой тщательностью, лелеял, бережно вынимал из тайника с наступлением вечера, ласково гладил перед сном, нашёптывая слова любви, и надеялся сохранить в себе навсегда. И «навсегда» больше не было, как когда-то, эфемерной субстанцией, упоминание о которой не вызывало ничего, кроме скепсиса и тоскливой натянутой ухмылки, «навсегда» стало самым реальным, самым настоящим из всех существующих миров и прямо сейчас улыбалось Хосоку с глянцевого плаката. Хосок бы так целую вечность и простоял, разнеженный мечтаниями, как локоть вдруг, будто капканом, сковывает мёртвой хваткой, а его самого резко ведёт в сторону, когда чужая рука утягивает его сквозь толпу. Хосок чертыхается от неожиданности, неуклюже запутывается в собственных ногах, пытаясь извернуться, и чуть не сбивает девушку в светло-розовом платье, которое делало её очень похожей на пирожное с кремом. Но он не успевает рассмотреть внимательнее, да, если честно, сладкое не особо любит, потому что Чимин едва ли не до хруста стискивает пальцы, сжимающие руку Хосока, пихает его ближе к стене, скрываясь от посторонних глаз за связкой из воздушных шаров, и, приблизившись почти вплотную, шипит с нескрываемым недовольством: – Ты же обещал не опаздывать! Предчувствие не обмануло, Чимин, похоже, очень не в настроении. Он впивается в Хосока своим самым пронзительным взглядом, не расцепляет хватки, учащённо дышит, заглядывая ему в глаза, и он ну просто очень не в настроении. Потому что Хосок действительно обещал. Хосок не собирался оправдываться, хотя бы потому, что смысла в этом не было никакого – от того, что он извинится за оплошность, она от этого не перестанет таковой быть, – но он кладёт поверх ладони Чимина свою и всё же говорит: – Клиент задержал. Я виноват. Прости. Чимин шумно выдыхает и разжимает пальцы; но руки не убирает, опускает на неё взгляд, наблюдая за тем, как пальцы Хосока невесомо поглаживают тыльную сторону его ладони – молчаливый жест, что важнее любых слов. Ему и раньше совершенно не нравилось то, чем занимается Хосок, а сейчас, когда и вовсе большой знак вопроса навис над их головами, – тем более. Неясность пугала, порой ужасала одной только мыслью, пробившейся в сознание сквозь преграду выстроенного всё, что угодно, только не думай об этом, о том, что один промах, неосторожный шаг или малейший просчёт – и шаг этот будет в бездну. Всё наваливается один за другим: натянутые отношения с родителями превратились совсем в тонкую леску, Чимину грустно и горько до кома в горле – за последние пару месяцев даже мать отстранилась от него, не говоря уже об отце, который и вовсе ведёт себя так, будто у него больше нет сына. Ещё одной каплей в чаше становятся исчезнувшие Чонгук и Тэхён, Чимин старается отгородиться и от этих дум, занимаясь глупым самовнушением и настраивая себя на лучшее, но выходит крайне скверно. Но всё отходит на второй план перед неконтролируемым страхом, приливы которого Чимин теперь чувствует каждый раз, когда остаётся один. Он не может уснуть в пустой постели, возится без конца, нервно кусает губы и никак не находит себе места, пока не услышит два щелчка замка на входной двери и не выдохнет с облегчением, выскакивая в коридор, встречая вернувшегося домой Хосока. Потому что его никак не покидает такое едкое, навязчивое, проросшее грубыми корнями под кожу а что, если. Что, если что-то пойдёт не так. Что, если однажды звук проворачиваемого замка не ворвётся в ночную тишину двумя привычными щелчками. А после – не загорится свет, и не послышится до дрожи в кончиках пальцев знакомый голос. Что, если вторая половина кровати так и останется холодной. И что, если однажды никто не придёт?.. От этих мыслей Чимину становится больно физически, но избавиться от них никак не получается, наоборот, токсичный, отравляющий яд накапливается всё больше, но вместе с тем он понимает, что у Хосока нет выбора. Что он не может так просто взять и уйти. Что эта игра не заканчивается с падением короля. Чимин никогда специально не интересовался, но он всё детство, да и, в общем-то, всю свою жизнь провёл в этих кругах. Пока он, маленький и несмышлёный, преданно сидел возле ноги отца, вокруг были те же самые люди, что сейчас окружали Хосока, – бездушные, надменные, лживые, бесчестные и всегда берущие своё. Чимин знает это. Он видел своими глазами, но мало что понимал тогда. Зато сейчас это осознание являлось ему слишком ярко. Но он брал себя в руки, продолжая улыбаться, потому что лучше вот так, чем вылететь с игрового поля совсем. Чимин отпускает локоть Хосока, берёт с ближайшего стола бокал шампанского и подносит его к губам, делая несколько маленьких глотков. – Прощение придётся заслужить. Подавшись вперёд, Хосок незаметно ото всех коротким поцелуем отпечатывается на виске и наклоняется к уху, с ухмылкой выдыхая: – Так же, как и в тот раз, когда мы были в похожей ситуации? Когда под потолком висела пыльная лампочка без плафона, освещая тусклым светом комнату-коробку, пол не отличался чистотой, но это не остановило никого, так же как и то, что они видели друг друга всего лишь второй раз в жизни – ничто не имело значения, потому что в груди разгорался настоящий пожар, вспыхивали языки обжигающего, как чистая, ничем неразбавленная страсть, пламени, потушить которые невозможно даже временем. – Тогда на тебе были охренительно обтягивающие штаны. – Ты только поэтому согласился запереться в подсобке? – преувеличенно-театрально вскидывает брови Хосок. Чимин на это только насмешливо хмыкает; пальцами покрутив бокал за тонкую ножку, он неоднозначно жмёт плечами в стиле «как знать, как знать» и устремляет взгляд ко входу в зал, где началось какое-то движение. Хосок же смотрит на парня – на его аккуратный (идеальный) профиль и на капельку шампанского, задержавшуюся на нижней губе, – и его вдруг простреливает внезапной мыслью. – Чим… – Что? – поворачивается тот. – Я только сейчас понял, что мы знакомы уже почти год. Настолько очевидный факт поражающей стрелой обрушивается на Чимина – ни разу до сегодняшнего дня он даже не задумывался о том, сколько времени прошло, и вовсе не потому, что это не имело значения, напротив, ему казалось, что так было всегда, что жизнь до совсем не была ею, но именно сейчас, в эту самую секунду, он неожиданно для себя понимает: а ведь и правда… Почти год. Хосок мягко улыбается (он первым пришёл к этой мысли и уже успел её немного прощупать и привыкнуть) и хочет уже что-то сказать, потому что Чимин только глазами стоит хлопает на него, словно сигнал с миром прервался, но… – Знаешь, что, – внезапно оживает Чимин, – пошли отсюда. Он оставляет опустошённый наполовину бокал на ближайшем столике и решительно берёт Хосока за руку. А того от неожиданности хватает только на невнятное: – А как же… «А как же вечеринка», «а как же гости», «это же твой праздник» и всё прочее, вытекающее в нечленораздельный набор звуков. Во взгляде Чимина – ласка и концентрированная нежность. – Да плевать, – говорит он, улыбнувшись. – Это не имеет значения, – и переплетает свои пальцы с чужими, утягивая Хосока к выходу. Потому что ничто больше действительно не имеет никакого значения. – Эй, Чим, а ты наденешь сегодня тот костюм горничной? – И не надейся. – Но… – Даже не мечтай об этом. – Но Чимин-и… – Заткнись. Как больно. Будто удар под дых. Жизнь-то, оказывается, намного труднее, чем о ней пишут в книгах. – Так я что, зря заказывал его?

__

Наклонившись над раковиной, Намджун набирает воду в сложенные ладони; холодная, почти ледяная, она обжигает кожу и отдаётся остаточным покалыванием после – Намджун окатывает ею лицо, растирая щёки руками, но ни чувство свежести и легкости, ни ясность мысли не приходят с обрушившимися каплями. Он выключает воду и вытирается полотенцем. Думать, по большому счёту, и не о чем, всё предельно ясно, как и то, в какую сторону необходимо сделать следующий шаг, только решить и решиться не стоят через знак «равно», а Намджун и вовсе больше не уверен в том, какой из путей правильнее (менее разрушительный). Для него, для остальных. Это почему-то кажется приоритетным в равной степени. А, быть может, Намджуну просто одинаково всё равно. В комнате выстуженный воздух, по температуре близкий к воде из холодного крана, Намджун смотрит сначала на пустую постель с комом помятого одеяла, а потом на распахнутую настежь балконную дверь; неудивительно, что плечи тут же покрываются мелкими мурашками. Оперевшись на парапет, Юнги одной рукой закрывает сигарету от поднявшегося ветра, другой раскручивает колёсико зажигалки (личная неприязнь к удобным кнопочным). На нём – почему-то футболка Намджуна, она достаёт ему до середины бедра, и рукава из-за худых плеч висят едва ли не до самых локтей. Юнги сам, как дым, как промозглая пелена, как ощущение тысячи невидимых иголочек, впивающихся в подушечки пальцев; Юнги – ледяная вода, и обнять его почти невозможно, но Намджун неслышно – а тот всё равно, конечно же, слышит – подходит ближе, прижимается со спины и кладёт ладони на его живот. Юнги худой и обхватить его можно одной рукой, но Намджун делает это двумя. Почему-то. (или, быть может, причины снова нет). – Ты бывал когда-нибудь в Японии? Юнги затягивается медленно, словно впитывая в себя дым каждой клеточкой, задерживает внутри ненадолго и выпускает сизое облако, которое рассеивается почти сразу. Ветреная ночь. – Нет. А что? Наклонившись, Намджун прислоняется губами к его шее. Шея Юнги белая, тонкая, совсем как хрустальная, и кажется, что переломить её можно одним неосторожным движением. Одной рукой. Но Намджун всего лишь отпечатывается на ней сухим поцелуем. – Мы летим туда послезавтра. Думаю, тебе понравится. И, расцепив руки, он возвращается в комнату, оставляя Юнги наедине с ночной тишиной. Вот только Юнги это, отчего-то, не приносит привычного наслаждения, когда у него есть возможность вот так постоять на балконе в одиночестве, предаваясь мыслям и сигарете. Здесь и сейчас он чувствует ползущий под рёбрами неприятный тревожный зуд, а сигарета догорает и вот-вот – Юнги не замечает – обожжёт ему пальцы. Думаю, тебе понравится. Юнги в этом очень сомневается. Потому что уверен на девяносто девять процентов (один – на несуществующее чудо), что его догадки верны. Он не идиот и может свести одно к другому. Люди Намджуна выполнили задание.