Destiny

«Don't you know that clouds are made from concrete?»

Тэхён с остервенением вдавливает кнопки на пульте: на девятнадцатидюймовом экране уже давно (пару лет как) не новенького телевизора вспышками пролетают комедийные шоу, фильмы (ни из того, ни из другого Тэхён ни слова не понимает, его словарный запас и знание языка так и застряли на планке «сумимасэн» и «домо аригато» – и только сладкое, как патока, «оясуми, Тэхён-а», нашепченное родным голосом перед сном, запомнилось, наверное, на всю оставшуюся жизнь), а ещё из канала в канал бесконечные рекламные ролики, в эксцентричности которых не приходится сомневаться даже без перевода. Но не от непонимания текста или нелепости картинки на экране Тэхён нервно сжимает в руке потёртый пульт – дешёвый пластик в его ладони почти трещит, – а от того, что валяющийся рядом мобильник показывает уже почти двадцать минут восьмого, а Чонгука всё ещё нет. И это до неприятного странно и подозрительно, потому что обычно он всегда заканчивает рабочий день ровно в семь вечера и ни минутой позже и, не имея привычки задерживаться просто так, сразу возвращается домой – это занимает от силы минут пять: пройти вдоль улицы сто метров, свернуть во двор, зайти в крайний подъезд и подняться на шестой этаж (обязательно пешком по лестнице, чтобы не дать мышцам застояться, а ещё потому что лифт для «стариков, девочек и Тэхёна»). Но вот сейчас электронные цифры на минутах изогнулись в две двойки, а дверь квартиры до сих пор не распахнулась. В ушах звенит со страшной силой; Тэхён жмёт на красную кнопку, выключая телевизор, и отбрасывает пульт в сторону, но звон никуда не отступает, не стихает, а наоборот, густеет, насыщается и накатывает волнами, протяжным эхом отзываясь в черепной коробке. Тэхён поднимается с пола и начинает из угла в угол нервно смерять шагами комнату, потому что оставаться на месте уже не получается: стоит замереть, и тело моментально одолевает судорожная дрожь. На часах девятнадцать-двадцать три, и сопротивляться нарастающей с каждой секундой панике больше нет сил. Тэхён как может пытается контролировать мелькающие, словно слайды, картинки в своей голове – уродливые, по-настоящему пугающие, разорванные в клочья и испещренные дырами они сводят с ума одним своим существованием, – но до конца стереть их из мыслей не представляется возможным. Потому что именно это – реальность, и сбежать от неё не удастся никогда. Тэхён стонет в голос. Пожалуйста, пусть владелец магазинчика зачем-то попросил задержаться, пусть Чонгук вдруг превратился в безответственного и не думающего о других и сейчас бредёт где-нибудь по улице неспешным прогулочным шагом, наслаждаясь местным колоритом спальных районов. Или пусть ему по дороге домой встретилась здоровая мохнатая собака, и он не удержался от того, чтобы не присесть перед ней и не потискать по загривку. Пусть. Пусть-пусть-пусть. Тэхён, конечно, по возвращению, так просто этого не спустит с рук, обласкает последними словами или и вовсе откажется разговаривать на весь остаток вечера, но это, в самом деле, такая ерунда. Вот только Тэхён слишком хорошо знает Чонгука, чтобы хоть что-нибудь из придуманного оказалось правдой. И вместе с этой горькой на послевкусие мыслью в двадцать пять минут восьмого Тэхён понимает, что больше не может ждать. Проматерившись сквозь зубы, он неаккуратно треплет чёлку, надеясь хоть как-то успокоиться, но это предсказуемо не помогает, наспех накидывает толстовку, хватает со стола ключи и в то же мгновение выскакивает из квартиры, оглушающе хлопая дверью. Что-то начинает идти не так уже возле лифта; Тэхён нетерпеливо давит на подпаленную с одной стороны каким-то хулиганистым подростком кнопку, но лифт, и без того работающий на последнем издыхании (Тэхёну временами казалось, что этот дом старше него самого, и, вероятно, так оно и было на самом деле), сейчас и вовсе никак не реагировал на вызов. Но как бы не хотелось признавать, в действительности же что-то пошло не так ещё с самого утра, когда за окном зарядил непроглядный ливень, а Чонгук едва ли не проспал – свинцовые тучи затянули небо пасмурным полотном, нависая над Токио неподъёмным грузом, а Тэхён так и не урвал несколько драгоценных минут нежности после звонка будильника. Даже не перекусив, Чонгук торопливо собрался, так же спешно мазнул губами по щеке Тэхёна быстрым поцелуем на прощание и убежал на работу, и сейчас Тэхёну приходится приложить усилия, чтобы сдержаться и не пнуть неразъехавшиеся двери лифта; всё это очень похоже на голос судьбы, и хочешь верь, хочешь не верь, но когда дерьмо случается одно за другим, это невольно наталкивает на определённые мысли. Навязчивые и абсолютно безрадостные. – Чёрт! – Тэхён все же пихает ненавистный лифт носком кроссовка и резко разворачивается к лестнице. Чувство тревоги нарастает, жжётся тугим шариком под грудью, заставляя прибавить скорости – с грохотом торопливых шагов на весь подъезд Тэхён перепрыгивает через несколько ступенек разом, на площадке третьего этажа едва ли не врезается в миниатюрную тётушку в ярко-красном пальто и не спотыкается о вьющуюся у её ног болонку; собака пугливо жмётся к хозяйке, хозяйка сама чуть не роняет ключи из рук от неожиданности, а Тэхён вовремя успевает затормозить, проскакивая вдоль перил, и, виновато мотнув головой, убегает вниз. В следующий раз он обязательно извинится должным образом, но не сейчас, когда каждая секунда могла оказаться на вес золота. Дождь кончился ещё в обед, но небо, кажется, и не думало разъясниваться. Почти чёрные грузные тучи покрывали крыши домов и уходили за горизонт, из-за сгустившейся пасмурности стемнело раньше обычного – неоправданно даже для осени, – фонарь над подъездом не был включен, и Тэхён не успевает заметить лужу, растекшуюся прямо перед дверью, и влезает в неё, хорошо, что только одной ногой. И вот это всё досадно просто до невозможности: ну почему, почему, ведь ещё вчера всё было так хорошо... Ничто не нарушало уже ставшую привычной иллюзию покоя, защищённости, иллюзию жизни. А прямо сейчас всё летит к чертям, потому что Тэхёна не покидает стойкое ощущение того, что что-то случилось. Что случилось что-то необратимое. Переживания множатся, накатывают волнами, и те, как при шторме, становятся выше и разрушительнее с каждым новым порывом. Все мысли Тэхёна охватывают волнение и густой страх, они затмевают собой бдительность, которую, на самом деле, терять не позволительно, не дают сосредоточиться и рассеивают внимание, и без того усыплённое сгустившейся темнотой. Тэхён понимает свою ошибку запоздало, с чувством чужой руки, сжавшей его плечо, и – через мгновение – сильного удара спиной о стену. Едва стоит свернуть за угол дома, вбегая в переулок, ведущий к улице, как кто-то крепко хватает Тэхёна и рывком отбрасывает в сторону. Нападавший словно появился из ниоткуда, не издал ни звука и действовал уверенно, поселяя тем самым чувство того, что это не случайность и точно не совпадение. Что он ждал и ждал именно Тэхёна. Припечатавшись лопатками к стене, Тэхён, зажмурившись, сдавленно шипит сквозь зубы и удерживается на ногах только каким-то чудом; эффект неожиданности сделал своё дело, и поэтому Тэхёну требуется несколько секунд, чтобы сориентироваться и осознать, что вообще происходит. Но драгоценного времени, чтобы вернуться в реальность, ему не отводят. Второй удар становится куда болезненнее первого и приходится в живот. Тэхёна складывает пополам от пробившей нутро рези; невольно прижимая к себе руку, он выдавливает злобное «блять» и пробует разогнуться, подняв взгляд и пытаясь разглядеть лицо нападавшего. Но на том капюшон, маска, и это, впрочем, не становится большим сюрпризом. Не давая перевести дух, незнакомец сжимает руку в кулак, занося её, и Тэхён уворачивается в самое последнее мгновение. Он выпрямляется и, вложив в удар весь свой гнев, с рыком бьёт парня прямо по лицу. Сквозь чёрную ткань маски чувствуется, как костяшки пальцев встречаются с рядом чужих зубов. До Тэхёна доносится несдержанный болезненный стон, и он в глубине души победно ликует, очень надеясь, что лишил ублюдка хотя бы парочки зубов, но торопится с выводами, потому что так просто тот отступать явно не собирается. Подлетев почти вплотную, парень в капюшоне одной рукой хватает Тэхёна за толстовку на груди, а другой, замахнувшись, несколько раз проходится по скуле и челюсти. Тэхён отбивается, брыкается и, наконец, пнув коленом, сбивает нападавшего с ног. Но тот, падая, не ослабляет хватки и тянет Тэхёна за собой, хорошенько прикладывая его лицом об асфальт. Тэхён сдирает и без того саднящую левую скулу, чувствуя, как выступает из царапин кровь, ударяется носом – опухнет потом, наверное, пиздец как – и обдирает ладони, но запала не теряет и, не давая опомниться, наносит пару ответных ударов. Мысль о том, что вот прямо сейчас есть неплохая возможность попробовать убежать, отсеивается быстро: Тэхён уверен, что этот парень – прямая ниточка к Чонгуку. И пока что единственная. И упустить её он никак не может. Тело ноет, простреливает локальными вспышками боли, но Тэхён собирает остатки сил, приподнимается, сверху заваливаясь на противника и придавливая его в земле. Он не может видеть ни лица, ни волос, ни даже глаз (они спрятаны за нависающим капюшоном), за исключением того смазанного стона, Тэхён не слышал его голоса, но что-то в этом человеке кажется ему неуловимо знакомым, будто когда-то он уже видел эти выверенные движения, эту силу, укрытую за фасадом среднего роста и некрупного телосложения. Тэхён уже давно ни с кем не дрался, и ворох бессвязных мыслей долбит по вискам, всё никак не давая сконцентрироваться на чём-то одном – и лежащему под ним парню не составляет особого труда скинуть его со своих бедер, тут же подминая под себя. Асфальт мокрый после дождя, грязный, и Тэхён неприятно прикладывается об него затылком, тошнотворно морщится и тянет руку, пытаясь выгадать момент, чтобы сорвать с лица напавшего человека маску или хотя бы сдернуть капюшон. С губ срывается болезненный выдох, когда его снова хватают за грудь, приподнимая и тут же резко отпуская, ударяя головой теперь уже специально, но Тэхён только стискивает зубы, сдерживая вскрик и не собираясь так просто сдаваться. Но он пропускает тот момент, когда его руки хватают за запястья, отводят их назад, а к лицу прижимают чуть влажную тряпку, резко отдающую приторной сладостью. Несколько мгновений, и тело перестаёт слушаться, обмякая, а веки становятся невыносимо тяжёлыми. Последними проблесками к реальности Тэхён узнаёт запах хлороформа.

__

Саднящая переносица и ноющая скула с корочкой засохшей крови превращают лицо в один большой пульсирующий жаром ком ноющей боли, Тэхён прикусывает изнутри щёку, когда бессознательная пелена начинает отступать, возвращая яркость ощущений. Сухая нижняя губа трескается, когда он открывает рот, чтобы выдохнуть; на кончике языка отпечатывается остаточный горьковатый привкус химического вещества и проступившие солёные капли. Вкус в примеси получается отвратительным. Как и положение в целом – к горлу подступает тошнотворный ком, рёбра – внезапно – сухие ветки, что вот-вот сломаются под тяжестью тела, чувствительность к конечностям ещё не вернулась окончательно, и Тэхён неприятно морщится, делая попытку разлепить глаза. Но веки словно налиты свинцом, к ресницам привязаны гири, а между ними – будто намазан жидкий клей, и, чёрт возьми, лучше бы оно так и было на самом деле, потому что Тэхён совершенно точно никогда бы в жизни больше не захотел увидеть того, кто прямо сейчас стоял в трёх метрах от него. – Кажется, Минхёк немного перестарался. Тэхёна сейчас вырвет; не от перемешанных расчётливыми ударами внутренностей, а от голоса, эхом отчеканившего от стен. Низкого, немного грубоватого и невыносимо надменного. Тэхён непроизвольно дёргается, но сдвинуться с места не даёт чья-то крепкая хватка, держащая, как титановые наручники, его заведённые за спину руки. Заставив себя, он приоткрывает глаза – изображение несколько секунд размытое – и шипит сквозь зубы, видя лицо человека перед собой: – Сука… Этого стоило ожидать. Намджун насмешливо хмыкает и делает несколько неспешных шагов навстречу, выходя из тени. – Я уж и не надеялся, что встречу тебя снова, – сложив руки на груди, иронично произносит он. А потом жмёт плечами: – Хотя, знаешь, вот то, что происходит сейчас – самый вероятный исход из всех возможных. Или ты думал, что сможешь убежать? Какая глупость. Руки за спиной сводят слишком сильно, лопатки надломлено щемит, а запястья будто закованы в железные капканы – Тэхён поворачивает голову насколько это возможно, смотря на держащего его человека, и смутно узнаёт в наёмнике-бугае два на два метра личную шестёрку Намджуна. И это просто пиздец, потому что от такого сбежать точно не получится. Он взглядом скользит по сторонам – лампа включена только по центру, свет скудный, противно-белый, пыльный, как и пол под ногами, но Тэхён всё же рассматривает над головой высокий потолок, больше похожий на крышу, протянутые чуть ниже деревянные балки, у противоположной стены металлическую лестницу наверх, а впереди – массивные ржавые ворота для грузовых машин, и, о да, чувство дежавю настолько потрясающее, что хочется застрелиться прямо на месте. У Намджуна, судя по всему, какая-то особая склонность к заброшенным складам, но сейчас не время думать о чужих заскоках, потому что Тэхён не видит самого главного. Перед ним Намджун, позади здоровяк, подрабатывающий каменной глыбой, справа, в стороне, на каких-то сваленных в кучу досках сидит Минхёк и ещё парочка незнакомых мужчин. Всего, не считая Тэхёна, пять человек. Но Чонгука среди них нет. Тэхён чувствует, как его начинает трясти от накатывающей злости. – Где? – исподлобья смотря на Намджуна, сдавленно цедит он. Тот вопросительно поднимает брови и нарочито непонимающе разводит руками, чем бесит ещё сильнее. – Где кто? Намджун откровенно издевается, и этого хватает с лихвой; Тэхён звереет на глазах, начинает неистово дёргаться и вырываться, выкручивая запястья, а его яростный рык острыми шипами врезается в стены: – Что ты сделал с ним, ублюдок? Тэхён безостановочно вертится, подпитываемый желанием разнести Намджуну лицо, выворачивает руки, норовясь избавиться от сильной хватки, но тот вздыхает и подаёт наёмнику короткий знак. Он встряхивает Тэхёна, как тряпичную куклу, что слышно, как у того хрустят шейные позвонки, и, надавив на ноги, заставляет осесть на подогнувшиеся колени, а рот зажимает огромной ладонью, не давая выдавить ни звука. Тэхён тяжело дышит, шумно выдыхая в чужую руку, и с яростью во взгляде смотрит, как Намджун подходит ближе и наклоняется, оказываясь прямо перед его лицом. – Я просто взял то, за чем пришёл. Тэхён сдавленно мычит и дёргается, не оставляя тщетных попыток освободиться, а Намджун, глядя на это, ядовито ухмыляется, выпрямляясь: – А ты здесь потому, что бессмысленно устраивать представление без зрителей. Тэхён замирает, на мгновение обмякая в кольце крепких рук, несколько секунд уходит на то, чтобы осознать услышанное. Он растерянно моргает, чувствуя, как к горлу подбирается тугой ком, а потом до него доходит суть сказанного, глаза округляются, и грудь словно пронизывает высоковольтным разрядом. Только не… – Ты правда думал, что сможешь убежать, Тэхён? …он. Раздаётся глухой щелчок генератора, и на всём складе включается свет. Нет, нет, нет. – Повернись. Посмотри же. Уже почти ничего не соображая от пропитавшей каждую клеточку тела паники, Тэхён едва ли дышит – горло будто стянуло тугим кольцом – и мелко дрожит, чувствуя, как уходят последние силы. Намджун кивает в сторону, и Тэхён, гулко сглотнув, медленно переводит взгляд в указанном направлении. И лучше бы он этого не делал. Лучше бы он просто умер в том переулке, чем видеть Чонгука таким. Он лежит на полу – кажется, что без сознания, – между ними два десятка метров, но Тэхён всё равно видит каждую ссадину на его лице, каждый кровоподтёк, разбитые губы с запёкшейся коркой и содранные костяшки пальцев. Перед глазами заплывает влажная пелена, а истошный крик застревает в горле заточенным диском; Тэхён протяжно стонет, дёргается вперёд, желая оказаться рядом, но выпаленное имя тонет в чужой ладони, зажимающей рот, и с места сдвинуться не удаётся ни на один жалкий сантиметр. Тэхён сам чувствует себя невыносимо ничтожным, ведь он не смог, как ни пытался, защитить самое дорогое, что у него есть. А сейчас он даже не в состоянии ему помочь. Откуда-то доносится грохот тяжёлой железной двери, и Чонгук вдруг вздрагивает от шума, переворачивается на живот и, зашедшись в хриплом кашле, сплёвывает на пол ком перемешанной со слюной крови, скопившейся во рту. Тэхён, не сводящий с него взгляда и, кажется, не слышащий ничего вокруг, сдавленно мычит. Ну почему, почему всё так… – Крепкий парень, надо сказать. И быстро соображает. Пришлось приложить чуть больше усилий, чем планировалось, чтобы его вырубить, – хмыкает Намджун. – Может быть, из него бы даже вышел неплохой преемник. Он запускает ладонь во внутренний карман пиджака. – Но вряд ли мы теперь когда-нибудь это узнаем. Зрачки Тэхёна расширяются от ужаса, и подступившие неконтролируемые слёзы предательски душат, когда он видит в руке Намджуна… Пистолет. Тэхёна трясёт, колотит, как в истерике – очень похоже, на самом деле, что это она и есть, – но связь с реальностью превращается в совсем тонюсенькую нить, размывается красками и контурами, и весь мир сужается до Чонгука, пытающегося прийти в себя, и безразличного голоса на фоне, дробящего кости. – Это представление для тебя, Ви, – холодно произносит Намджун, снимая оружие c предохранителя. Наслаждайся. И он поднимает руку, направляя пистолет на Чонгука. Тошнотворный привкус крови с разбитой губы вызывает стойкое желание вывернуть наружу внутренности; Чонгук вымученно хрипит, когда упирается на заплывший свежей гематомой бок, сплёвывает снова и, поставив руки перед грудью, приподнимается, открывая глаза. Свет не выглядит слишком ярким, но после непроглядной бессознательной темноты всё равно отзывается острой резью. Чонгук с трудом отрывается от пола, силы истощены до предела, и их хватает лишь на то, чтобы откинуть голову и рассмотреть то, что происходит впереди. Невнятное чувство опасности в тот же миг охватывает его, когда затуманенный взгляд проясняется, и Чонгук видит сначала трясущегося Тэхёна с влажными дорожками на лице, заведёнными за спину руками и крепко зажатым ртом, что все звуки тонут ещё на выходе, и секундой позже – в противовес, – как чёрная незыблемая точка невозврата – недрогнувшее дуло пистолета, нацеленное… На себя. Чонгуку почему-то кажется, что это всё, что эта точка – конечная на пути, но никаких картинок перед глазами, ни страха, ни одной мысли не проносится в голове; единственное, о чём сожалеет Чонгук – что утром он так и не поцеловал Тэхёна перед тем, как уйти. Он делал это каждый день, уже в самых дверях обнимая его, заспанного и растрёпанного в мятой после сна футболке, а сегодня слишком торопился, стараясь не опоздать. Просто слишком торопился. Какой же идиот, тоскливо-горько усмехается про себя Чонгук. Он хочет улыбнуться, чтобы Тэхён поверил и успокоился, хочет оказаться рядом, обнять, утыкаясь в макушку, погладить по плечам, хочет сказать ему, что всё хорошо, пожалуйста, только не плачь, ладно?, но он не успевает даже насмотреться на него (в последний раз? на самом деле, никогда бы не смог), как сбоку раздаются торопливые шаги, а через мгновение чья-то спина в широкой толстовке закрывает от Чонгука и пистолет, и Тэхёна, и всех остальных. Чонгук поднимает глаза и растерянно смотрит на знакомый выбеленный затылок перед собой. – Юнги? – не веря в происходящее, едва слышно шепчет он.