Destiny

«As days go by, feeling acute reality I shed crimson blood cut by the reality. (I cannot give up forgetting it because those lips were too sweet) Too bad but it’s so sweet, it’s too sweet, it’s too sweet…»

Грань между реальностью и очень качественными, яркими, живыми галлюцинациями тонкая, словно остриё заточенного лезвия, – Чонгук балансирует где-то между, стараясь схватиться разодранными руками за обвалившиеся края, чтобы хоть как-то удержаться в сознании, и неверяще таращится в знакомую спину перед собой. Старый друг появляется внезапно, стихийно, оказывается рядом и закрывает его, Чонгука, от кошмара всей жизни – той самой, где снова влажные дорожки по щекам и дуло пистолета, только роли поменялись, но от перестановки слагаемых сумма не меняется, и результат выходит тем же самым: Чонгук так отчётливо чувствует в своей груди разрастающийся ком чужой боли, что это пугает до дрожи. («Тебе правда настолько больно?..) Как же ему хочется забрать её всю до последней капли, лишь бы содрогающийся шарик не дробил лёгкие, пуская незарастающие трещины, не мешал в них отравляющей смесью сожаление и вину, которой, в действительности, и в помине нет, не бил сильнее с каждым ударом и не делал ещё хуже. В эту самую секунду Чонгук не видит Тэхёна из-за чужих плеч, но его заплаканное лицо и расширенные от ужаса глаза застывшей маской отпечатываются на подкорке мозга, и, о боже, как же Чонгуку хочется сделать хоть что-нибудь, чтобы он снова улыбнулся. Но он даже с трудом может пошевелиться. Сдавленный кашель вырывается из груди, а Чонгук смотрит перед собой и зачем-то снова спрашивает, будто бы и правда не верит собственным глазам и картинкам, что подкидывает зрение: – Юнги? Потому что это как вообще? Но раздавшийся в ответ знакомый – совершенно точно знакомый – голос вмиг развеивает все сомнения. – Юнги-Юнги, – соглашается парень, не оборачиваясь, но даже так можно ставить всё что угодно на то, что его губы исказила короткая ухмылка. – Давно не виделись, мелкий. Чонгук неосознанно едва заметно кивает и выдыхает, прошептав одними губами: – Давно… Настолько, что происходящее больше похоже сон. Тэхёну кажется, что он съехал умом ещё где-то в момент, когда на лице Намджуна отпечаталась едкая усмешка, а его рука решительно достала из внутреннего кармана пиджака пистолет. Потому что вот то, что происходит сейчас: эта заминка, на какое-то мгновение каменной глыбой нависшее над головой неловкое молчание, тихий кашель в кулак и пробормоченное кем-то позади откровенно негодующее «что за...», а через десяток метров – лицо Юнги с отпечатавшейся на нём маской непробиваемой решительности, – за гранью того, что вообще можно было предположить. Собственное тело не ощущается, немеет, простреливает сплошной судорогой и будто бы становится чужим; Тэхён распахнутыми глазами смотрит на рисованную грязными красками картину перед собой и всем сердцем ненавидит того невидимого художника, что взял в руку кисть и создал её грубыми взмахами, мазок за мазком, как насмешку, как плевок в лицо, как непритворную издёвку. Тэхёна бьёт крупной дрожью, когда он переводит абсолютно ничего не соображающий взгляд на Намджуна. То же самое делают и все остальные – переглядываются сначала между собой, к слову, так же непонимающе, но напряжённо молчат, предоставляя возможность разъяснить ситуацию их лидеру – ведь не мог же безукоризненный и продуманный до самых ничтожных мелочей план дать трещину? По немного ослабевшей хватке за спиной Тэхён чувствует даже замешательство мужчины, держащего его. Требующие хоть каких-то объяснений взгляды обрушиваются на Намджуна, но он, кажется, единственный здесь, кто совсем не удивлён. В его глазах нет ни капли растерянности, озадаченности или смятения. Он смотрит всё так же пробирающе холодно, а рука с выставленным пистолетом даже не дрогнула. – Так и знал, что ты увяжешься следом, – Намджун первым нарушает застывшую тишину. В ответ ему насмешливо хмыкают, что заставляет раздражённо прищуриться: – Я же оставил в гостинице охранника. – Ну тогда тебе следует научить его не брать воду из рук кого попало, – расплывается в язвительной лыбе Юнги. Слышится сдавленный смешок – кажется, Минхёка, – а правая бровь Намджуна несдержанно ползёт вверх, очень выразительно давая понять, какой вопрос осел у него на языке, и на напущенной на лицо маске непробиваемой ледяной отстранённости виднеется первая тонкая трещина. И Юнги, определённо, доволен собой. Намджуна почти нереально вывести из себя, развести на яркие эмоции, и вот это вот промелькнувшее на секунду во взгляде «чтоблять», которое, конечно же, могло проскользнуть незаметно для кого угодно, но только не для Юнги, вполне можно считать маленькой победой. Вот только жаль, что сполна насладиться ею не получится, ведь Юнги пришёл сюда совсем не за этим. – Ничего с ним не сделается. Очухался уже, наверное, – поморщившись, отмахивается он, – вопрос в другом. Что тут происходит? Чонгук делает попытку приподняться, но руки всё ещё слабые, подгибаются, как сухие ветки, не способные ни на что, и ему не удаётся даже сесть. Разозлённый на самого себя, на немощность, сковавшую ноющее тело, на то, какой он, наверное, сейчас жалкий, Чонгук шипит сквозь зубы, сцеживая ругательства, и пробует снова (и снова безуспешно). Юнги оборачивается на копошение. Бросив взгляд на несчастные потуги парня, он многозначно хмыкает и, ухватив его за локоть, тянет вверх и помогает оторваться от пола. – Какой ты тяжёлый, а, – не к месту, но очень по-свойски комментирует Юнги. – Я же говорил, что вырасту больше тебя, – кое-как садясь, в том же тоне ехидства напоминает Чонгук. Юнги наигранно закатывает глаза и ворчит что-то про «никакого уважения к старшим», а Чонгук, стараясь не обращать внимания на прострельнувшую по позвоночнику боль (неплохо так приложили, видимо), вытягивает шею и наконец выглядывает из-за плеча друга. Чонгук не знает ни неприятного вида парня с выставленным – всё ещё – пистолетом, ни тех, что находятся позади него; впрочем, Чонгук даже не знает и того, зачем он им нужен – вероятно, правильнее было бы сказать не нужен, – но прямо сейчас это, в действительности, интересует его в последнюю очередь. В эту самую секунду или в любую другую вне зависимости от времени суток, состояния или того, направлено на него дуло пистолета или нет, Чонгука волнуют только большие (как два озера) распахнутые глаза, что смотрят только в его сторону. Тэхёна держат и зажимают рот, он не произносит ни звука, но Чонгук будто телепатически чувствует, что он ему говорит. А потому, глядя на него, шепчет одними губами: «Всё будет хорошо». Тэхён едва заметно вздрагивает и моргает несколько раз влажными глазами. «Обещаешь?» И Чонгук не может ответить что-то кроме «да». Намджун ловит эти безмолвные переглядки и поджимает губы, с силой стискивая рукоять пистолета. Он так не любит, когда что-то идёт не по плану. – Юнги, – со сталью в голосе произносит Намджун. – Отойди, – и звучит это отнюдь не как простая просьба. Чонгук невольно поворачивает голову и взглядом упирается в чернеющее дуло, и именно в это самое мгновение на него вдруг пробирающей до самых костей мыслью обрушивается осознание того, что он уже вот как несколько минут должен быть мёртв. И только внезапно появившийся Юнги причина того, что он всё ещё дышит. А сам Юнги, судя по всему, не намерен отступать и сейчас. – Да хрен там, – упрямо заявляет он и поднимается с пола, отряхивая джинсы от пыли. – Мы все тут взрослые люди, так что давайте разъясним всё в более... эмн, спокойной обстановке. – Мне не о чем с ним, – Намджун машет пистолетом в сторону Чонгука, – говорить, – и добавляет на тон строже, устремляя всё внимание на Юнги: – Это тебя не касается. Не вмешивайся. Но Намджун упускает одну важную вещь: он уже позволил Юнги вмешаться в тот самый момент, когда взял его с собой в Японию. Запоздало приходит мысль, что, наверное, не стоило этого делать. А Намджун терпеть не может ошибаться в своих решениях. – Зато мне есть что перетереть с тобой, обмудок! – внезапно раздаётся из-за спины. Воспользовавшись всеобщим замешательством, Тэхён, приложив все оставшиеся у него силы, кое-как отпихивает от своего лица руку держащего его громилы, кусается, когда тот норовит заткнуть вновь, беспрестанно дёргается, шипит и в перерывах кроет Намджуна самой сочной бранью – и страх из его голоса испаряется почти до конца, оставляя место лишь для оголённой, как провод, ненависти. – Сука! – злостно брыкается Тэхён, когда чужие руки вновь сковывают его в обездвиживающие тиски. Громила явно не ожидал такой прыти, а потому на какие-то доли секунд растерялся. Обернувшись, Намджун вздыхает – как же шумно – и коротко велит: – Держи его. Потому что разбуянившийся Тэхён сейчас не главная его проблема. Он снова исподлобья смотрит на Юнги. Строго, непоколебимо, вот только Юнги не из тех, кто падёт так просто, кто прогнётся под настойчивым взглядом и преданно склонит голову, не из тех, кто будет слушаться и внимать каждому слову. Юнги не из тех, кто чего-то боится. Он скорее из тех, кто сам себе на уме и кому терять уже давно нечего. Потому что у него ничего никогда и не было – ни ценностей, ни мечты, ни хоть каких-то целей, – только однообразные серые будни и, разве что, остаточные воспоминания о старой жизни, сплошь окружённой забором, одно из которых сейчас сдавленно рычало и брыкалось в крепких мужских руках, а другое сидело рядом на полу. И Юнги, наверное, просто хочет сохранить хотя бы что-то, что холодными пустыми ночами способно заставить его почувствовать себя человеком. Человеком, у которого есть что-то, кроме пачки сигарет в кармане. А потому в ответ он смотрит с таким же вызовом во взгляде. – Брось, Нам. Если бы ты хотел выстрелить, то уже давно бы сделал это, – устало говорит Юнги. И он отворачивается, словно потеряв интерес к происходящему, обойдя Чонгука, подхватывает его за подмышки и помогает подняться на ноги. Намджун ничего не отвечает и только сжимает пистолет в руке с такой силой, что белеют костяшки пальцев. И почему это так похоже на правду? Мысленно проклиная грёбаного Мин Юнги, Намджун опускает оружие. // Тэхён срывается с места в то же мгновение, когда чужие руки, держащие его, опускаются. Раньше, чем он успевает сделать первый за долгое время глубокий вдох, он оказывается возле Чонгука. Тело немеет, стоит только коснуться до дрожи знакомых плеч, колени подгибаются, стоит только почувствовать на себе кольцо сильных рук, и Тэхён удерживается на ногах только благодаря Чонгуку, что сжимает в горячих, но таких бережных и трепетных объятиях – будто в его руках сокровище, не меньше. Тэхён обхватывает ладонями лицо Чонгука, рассматривает каждый миллиметр, не пропуская ни единой детали, каждую чёрточку, очертание, каждую ресницу, убеждаясь, что всё на месте; но Тэхён смотрит на него, на свежие ссадины и разбитую губу, и чувствует, как глаза сами собой увлажняются вновь, а к горлу подступает тянущий ком. – Я так испугался, – шёпотом выдыхает он, – я так испугался, что… Тэхён даже не может выдавить из себя это «что». Он даже не в силах представить: а что, если бы… Нет, он не может даже позволить этой мысли обосноваться в своей голове – и даже не оттого, что страшно до судорог, а потому что теперь, вот в этот самый момент, когда Тэхён щекой ощущает тёплое дыхание, когда прижимается своей грудью к чужой и чувствует – в самом деле чувствует, – как бьётся сердце под ней: живое, колотящееся, такое… своё, и именно в этот момент все кошмары дня и ночи мерещатся лишь едва заметной чёрной точкой где-то вдали на линии горизонта. Тэхён вымученно стонет, закусив губу. Чонгук, чувствуя, как парня нервно потряхивает, кладёт ладони на содрогающуюся спину и успокаивающе поглаживает. Они знакомы уже столько лет (кажется, что, в действительности, не меньше, чем целую жизнь), но Чонгук до сих пор не понял, как противоположные и взаимоисключающие априори крайности могут уживаться в одном человеке. Как сила – не та, что в мышцах, а та, что в воле – перемешивается с небывалой добротой и нежностью, какую только можно себе вообразить; как руки, что держали прошлым вечером ручку чёрного кейса, набитого контрастной белой смертью, той же ночью могут ласкать с теплом и трепетом, что пропитывают кожу насквозь; как горькие слёзы льются по щекам из-за пропавшего котёнка (Чонгук-и, ну как же ты не понимаешь, он же такой маленький, пропадёт совсем…), но ни один мускул на лице не дрогнет, когда нужно выполнить задание на устранение. Или как страсть, похоть и невинность в одном флаконе – стоны, шлепки, хриплая ругань, сцеженная с искусанных губ, прогиб в пояснице навстречу, словно доставшийся опытом бравой шлюхи, влажная от пота чёлка, прилипшая ко лбу, вздымающаяся грудь и язык, гуляющий по телу, но стоит закрыть глаза, и пылающий огонь сворачивается, будто котёнок в клубочек, на ладони, и его самого хочется согревать, обнимать, аккуратно, боясь навредить грубым движением, гладить и вечность оберегать эту мягкую хрупкость. Вот и сейчас, когда Тэхён доверчиво жмётся, уткнувшись лицом в шею, хлюпает носом и горячим дыханием подпаляет кожу, единственное, чего хочется Чонгуку – посильнее обхватить его руками, не отпускать и спрятать подальше от всего остального мира, чтобы больше никогда-никогда не было страшно. Чонгук отстраняется на доли секунды – и только для того, что прижаться своим лбом к чужому, заглянуть в глаза-океаны, в которых плещется вся жизнь (его жизнь), смахнуть подушечкой большого пальца капельки невысохших кристальных слёз, что застыли на кончиках длинных ресниц, и тихо попросить: – Эй, черепашка, ты должен мне один поцелуй. Поцелуй же меня. И за то, как Тэхён широко и ярко улыбается ему в ответ, Чонгук, в действительности, согласен отдать всё что угодно. Всего себя и целый мир, если так будет нужно. Стоя в стороне, Юнги незаметно улыбается, тут же возвращая на место маску привычной безразличности, и переводит взгляд на Намджуна: – Лицо попроще сделай. Тот в ответ в жесте искреннего заёба закатывает глаза и выдыхает так грузно, будто в лёгких не воздух, а сам Мин Юнги рыбной костью застрял поперёк горла (и Намджун бы не поленился ударить по зубам того, кто посмеет заикнуться, что это не так), и убирает пистолет обратно во внутренний карман пиджака. – Всё было бы куда проще, если бы ты не вмешался. – Ну, это вряд ли, – усмехается Юнги. Отвернувшись в сторону, Намджун безысходно думает: «Вот уж точно», потому что это Юнги, и если он что-то вдолбил себе в голову, то будет стоять на своём до последнего – но не доказывая на каждом углу свою правоту, нет, ему чужое одобрение нахрен не упрёлось, и от людей отрекаться предпочтительнее, чем сменить дорогу, вот только доводы у него всё равно до противного убедительные: Намджун ведь и правда, если бы правда хотел, уже бы давно спустил курок, и вряд ли кто-то смог бы ему помешать. Но он позволил влезть. Он позволил встать между ним и целью. Он позволил заставить себя усомниться в достоверности мишени. Вот только на этот случай у него не было запасного плана, и в какую сторону теперь просчитывать траекторию выстрела, он понятия не имел. Намджун, в общем-то, просто терпеть не может ошибаться, перемены и Мин Юнги. Последнего – особенно. Не выдержав продолжительного молчания, нависшего над головой грозовой тучей, решает вмешаться Минхёк. Он делает пару шагов вперёд, окидывая беглым взглядом присутствующих – где-то внутри себя отмечая абсурдность разительного внешнего колорита и почти идентичных внутренних ощущений – и неловко почёсывает затылок: – Это всё конечно очень мило, но что мы будем делать теперь? – он многозначительно смотрит на Намджуна, а Намджуну в совсем не свойственной для себя агрессивной манере за это хочется свернуть ему шею. Потому что, чёрт возьми, понятия не имеет, что теперь делать. А Минхёк будто не замечает его гневного настроя и продолжает, повернувшись и указывая на Чонгука: – Этот парень, он ведь… Чонгук сводит брови, не уверенный в том, что хочет вообще слышать окончание этого предложения, а Тэхён опускает руки, но не отходит ни на шаг, лишь разворачивается лицом и смотрит таким прожигающим взглядом, что если бы глазами можно было убивать, то все вокруг уже давно лежали бы бездыханными куклами. – …законный наследник, – словно придавленный обрушившейся глыбой, немного несмело договаривает Минхёк. – Вот и спроси у нашего нового босса, что нам делать, – ядом выплёвывает Намджун и складывает руки на груди. Чонгук теперь морщится непонимающе, а Тэхёну просто очень хочется съездить кулаком по надменной морде Намджуна – он слишком хорошо помнит его личную заслугу в своей судьбе, – но от того, чтобы броситься и наконец выместить всю скопившуюся злость, его удерживает куда более сильное желание: не отходить сейчас от Чонгука ни на шаг, поэтому он только яростно сверкает глазами из-под чёлки, сжимая руки в кулаки и решая, что у него ещё будет возможность пересчитать парочку зубов. Жизнь и болезненный опыт научили на отлично выстраивать приоритеты в порядке значимости. Воздух буквально искрится зашкаливающим напряжением, зато Юнги, похоже, единственный, кто доволен всем целиком и полностью. Ну, может быть, ещё тот шкафообразный наёмник, топчущийся позади всех, которому всё равно уже заплатили. – Мне не нужно место босса, – подаёт наконец голос Чонгук. – Я просто хочу, чтобы это всё поскорее закончилось. Намджун издаёт смешок, вызванный откровенной наивностью, и по-птичьи наклоняет голову набок, смотря почему-то на Тэхёна: – Ты ему ничего не рассказал, что ли? Хотя… не удивительно, – после секундной заминки вздыхает он и, устало потерев переносицу, обращается к Чонгуку: – Трусливо прячась в другой стране, ты ничего не закончишь. Чонгук кидает взгляд на Тэхёна, но тот молчит и только шумно втягивает носом воздух – очевидно, не хочет ничего объяснять, поэтому приходится задать животрепещущий вопрос недовольного вида незнакомому парню, который, судя по всему, Чонгука напротив знает слишком хорошо: – Что ты имеешь в виду? Ответ, добивающий лаконичностью, не заставляет себя ждать. – Ты же не думаешь, что я единственный, кто тебя искал? «Для того чтобы… убить?» – так и повисает невысказанностью, потому что ответ, на самом деле, очевиден. – Либо ты, либо тебя, – словно читая немой вопрос в глазах парня, разводит руками Намджун. И Чонгука ни один из предложенных вариантов не устраивает. – А если попробовать переманить на нашу сторону? – после некоторых раздумий предлагает он. Чонгук пока ещё не знает (да и не уверен, что хочет знать), кого именно нужно переманивать, а ещё «наша сторона» звучит как-то слишком гротескно, учитывая, что ему ещё буквально недавно едва ли не ко лбу приставили пистолет, но это в любом случае много лучше, чем заставлять себя выбирать. – Вряд ли получится, – скептично заключает Намджун. Чонгук на это только усмехается: – С тобой же получилось. Утомившись толкаться в стороне, Юнги корчится, мол, хватит уже трепаться, поехали отсюда, звонко хлопает Тэхёна по плечу, заставляя наконец расслабиться и, схватив за запястье, тащит его за собой. Минхёк с остальными мужчинами смотрят на Намджуна, выжидая дальнейшую команду, и, получив короткий кивок, тоже выдвигаются к выходу со склада. – Ты больше не будешь пытаться меня пристрелить? – повернув голову, спрашивает Чонгук, когда они с Намджуном остаются одни. – Над этим надо подумать, – только и отвечает тот. Даже несмотря на ссадины и ушибы, Чонгук тянет вверх уголки губ, впервые за долгое время чувствуя необъяснимую лёгкость. – Подумаешь в самолёте. Потому что мы летим домой. И идёт следом за остальными, а Намджун невольно ловит себя на простой мысли, что Чонгук совсем не похож на своего отца.