Destiny

«I didn't know your meaning then at that time, I was happy only looking. (don't let go of my hand because I won't let go of you)».

Хосок думает – нет, он в этом абсолютно уверен: пережитый опыт, наслоившийся в мозгах, как земная порода, придаёт мыслям веса и значимости, – что им, блять, нужна жилплощадь побольше. Или же поменьше людей в поле зрения, слуха и тактильного контакта на существующей, что в действительности было бы даже предпочтительнее. Потому что торчать под дверью ванной битый час, с трепетом и нарастающим, как снежный ком, клубком нервов, дожидаясь, пока Тэхён вдоволь наплескается под струями душа – это уже, простите, ни в какие ворота. Хосок вообще искренне был убежден ещё в тот момент, когда их было трое, что квартирка (его бедная и несчастная маленькая квартирка) в один распрекрасный момент не выдержит такого кощунства над собой, и стены сложатся на манер карточного домика, давя собой такого же несчастного Хосока. И если Чимину удаётся простить даже смещение с центра постели, когда раньше и руки раскинуть можно было, и ноги, и даже похрапеть под настроение, на самый край кровати – раскидыванием рук теперь непосредственно занимается именно Чимин, – потому что Чимин, грешно не сознаться, умеет уговаривать, и даже к Чонгуку, который внезапным (для Хосока, конечно же) образом отныне в этих стенах не менее частое явление, чем небезызвестный рыжий дружок, у Хосока нет особых претензий хотя бы потому, что тот – ох, благослови тебя боже – умеет готовить (столь редкий для остальной немногочисленной фауны навык автоматически повышает ценность и поднимает нового жильца на самый верх местной иерархии) и не занимает по утрам ванную больше чем на десять минут. В отличие от Тэхёна, который охуел в конец и шумит водой вот уже целый час. – Сукин сын! – с полотенцем наперевес угрожающе долбится в дверь Хосок. – Нахрена ты вообще вернулся? Сидел бы и дальше в своей Японии, а я бы мог спокойно попасть в ванную, когда мне надо! Проходящий мимо Чимин хохочет – ну конечно, он-то уже успел с утра умыться, – а Хосок нервно трясёт неподдающуюся ручку и матерится ещё сильнее. Тэхён, скорее всего, сквозь шум воды и не слышит волны праведного гнева, и это обиднее всего. Зря он, что ли, распинается тут на колоритные эпитеты? Зато Чимин с кухни слышит всё прекрасно, улыбается коротко и качает головой, нажимая кнопку на чайнике – Хосок лукавит, как чёрт-искуситель, когда бросается направо и налево чем-то вроде: «Так, блять, тихо и спокойно было без тебя, знаешь ли!» или «Глаза б мои больше никогда не видели твою наглую рожу!», вот только демонического мастерства выдавать ложь за истину ему очевидно недостаёт, да и, быть может, слишком не старается он скрыть, но факт того, что именно Хосок не спал сутками, прозванивая старые связи в поисках хоть какой-то помощи, пытался своими силами раскопать ничтожные крупицы информации, упивался по ночам литрами кофе и волновался до трясучки, не зная, всё ли в эту самую секунду с Тэхёном в порядке – и остаётся той самой непреложной истиной. Чимину же просто хорошо от того, что вот уже как две недели назад всё вернулось на свои места. Или около того, потому что то, что он узнал через пару часов после возвращения Чонгука и Тэхёна, ввело его в состояние непонятного ступора и не отпускало до сих пор. И сложно было пересилить себя и назвать сложившуюся ситуацию хоть в какой-то степени привычной или нормальной, но Чимин старался не вдумываться – по-честному: любопытство съедало, но, однако, это вообще всё не его ума дело, – и продолжал лучиться радостным солнышком, ведь главное, что все рядом, целы и здоровы. Последнее, впрочем, тоже было весьма спорным: например, два ровненьких и глумливо пропорциональных фингала, что выползли на лице Тэхёна после смачного столкновения лица – в частности, носа – с асфальтом всё ещё сверкали яркостью цвета и буйством красок, что в моменты глубокого уныния очень радовало Хосока, искренне считавшего, что в профилактических целях иногда не помешает и по морде получить. Особенно, если заслужил. А Тэхён, Хосок уверен, заслужил и ещё как. Кулаком по косяку и раздражённым воплем он обещает не полениться и добавить к существующим синякам ещё парочку, если Тэхён сейчас же не вытряхнется из ванной. И видит бог, он привёл бы свою угрозу в действие в самом ближайшем времени, но дверь ванной наконец-то распахивается. Хосок натужно пыхтит у порога, как разгневанный бык, и едва успевает отшатнуться в сторону, чуть не получив ею по носу. Вместе с Тэхёном, вальяжно позёвывающим и потирающим полотенцем влажный затылок, в коридор выкатываются клубы тёплого пара, умиротворения и коктейль из запаха зубной пасты и фруктового геля для душа. Дуэт из апельсина и мяты издевательскими пощёчинами выхлёстывает Хосоку в лицо, а вдогонку – будто бы, блин, ему и без того мало – доносится ленивое: – Чего шумишь? – приправленное незаинтересованным взглядом из-под опущенных ресниц – после душа Тэхён расслаблен и разнежен до такой степени, что брось в него сейчас раздражённое тупой мудак, он и бровью не поведёт, только плечами пожмёт, мол, ладно, как скажешь, мне плевать, и продолжит заторможенно покачиваться, как медуза на волнах. Угрожающе шмыгнув носом, Хосок так и говорит со всей искренностью: – Тупой, блять, мудак. И возмущённо локтем пихает под рёбра, выталкивая Тэхёна из дверного проёма и проходя мимо в ванную. – Какой ты грубый по утрам. – Сдохни. Хосок ещё напоследок звучно хлопает дверью, перед этим показав средний палец, на что Тэхён гиенисто веселится – вот это выражение лица Хосока, когда уголки его губ недовольно стекают вниз, будто воск у зажжённой свечи, и превращают старшего в рисованную мультяшку, просто бесценно – и, принюхавшись к притягательному аромату букета трав свежезаваренного чая, блаженно втягивает его носом, а ноги сами несут его на кухню. С видом заправской хозяюшки Чимин складывает оставшуюся заварку обратно в железную баночку: чай, в общем-то, из-за неё и покупался, потому что обычно его из обитателей квартиры никто и не пьёт, предпочитая кофе или что-то ещё менее полезное, а тут смотри какой красивый рисунок сакуры, Хоби. Ну смотри же. Нет, ты не смотришь. Хосок! И чтобы не получить с разворота железной – с, простигосподи, самым распрекрасным изображением цветущей вишни на свете – банкой аккурат по самой черепушке, Хосок предпочёл кивнуть этой самой черепушкой на безмолвную просьбу, по своему оттенку больше напоминающую беспрекословный приказ. Конечно мы можем купить этот чай. Да, и поставим на самое видное место. Да, я обязательно буду пить его каждый день. Да, конечно, рисунок очень красивый. Очень. Да, как ты. … Нет, погоди, ты гораздо красивее! Да, я понял. Сегодня обойдусь правой рукой. А чай внутри баночки в итоге тоже оказался вполне ничего. Чимин улыбается, как настоящее солнышко, щурит глаза, что те при этом становятся совсем узкими щелочками, и Тэхён каждое утро, когда они вот так встречаются на кухне, в коридоре или сонные с зубными щётками за щекой у раковины в ванной, ловит себя на том, что ему этого не доставало. Чимин – карманное счастье, к ярким лучам и неугасаемому теплу которого привыкаешь слишком быстро, и поэтому – хоть это и не ощущается так явно, и осознание скорее приходит постепенно – становится нестерпимо худо, когда маячок света вдруг исчезает вдали. И Тэхён, наверное, просто может понять Хосока. Глядя на эту улыбку и доверчивые глаза, слушая вдохновлённый рассказ о вчерашней встрече с каким-то (имя прозвучало незнакомое, и Тэхён моментально его забыл) дизайнером, о том, что скоро, вполне вероятно, даже появится возможность мелькнуть на развороте журнала, параллельно кивая головой – журнал – это же круто, – и вдыхая аромат вкуснопахнущего чая, Тэхён тоже вряд ли бы смог ответить хоть что-нибудь, кроме всё в порядке. Я правда в порядке, Чимин-и. Чимин далеко не глупый, проницательный и понимающий до скупой слезы, катящейся по щеке. Но вместе с тем – наивный, как кролик, тянущий за ботву морковку из капкана, и из той малочисленной категории людей, которые готовы отдать всего себя до последней крупицы, лишь бы другим было хорошо. Но являлось ли это недостатком, Тэхён не берётся судить; потому что если да, то он сам неплохо так облажался. – А ещё, если удастся заключить договор на рекламу всей линии, то мне придётся перекрасить волосы, – сообщает Чимин, вздыхает и тоскливо треплет пока ещё рыжую чёлку. – Хосок сойдёт с ума, – со всей серьёзностью умозаключает Тэхён. Это как минимум. Как максимум – следом за поехавшим (преданным золотым светом) фетишистом Хосоком сойдут с ума все они. Чимин усмехается и ладонями обнимает кружку с дымящимся чаем – уж ему ли не знать. Тэхён тем временем роняет взгляд на часы. Оказывается, он действительно проторчал в душе минут сорок-пятьдесят, не меньше, времени уже почти двенадцать. Он нахмуривается. – Чонгук опять ушёл куда-то, что ли? Потому что учитывая тот факт, что единственным источником шума является вода в ванной, где сейчас Хосок, то Чонгука дома нет, что странно само по себе – прошлым вечером он наконец-то заставил себя собраться с силами, мужеством и достоинством и скрепя сердце поехал повидаться с матерью, а вернуться обещал утром. Телефон у него выключен, но он об этом предупредил, сказав, что не хочет ни на что отвлекаться, и, быть может, Тэхён себя просто по привычке накручивает, и Чонгук всего лишь по просьбе вышел в магазин (человека, способного отказать Чимину, видимо, не существует в природе), однако: – Он и не приходил, – после паузы тихо говорит Чимин. Неприятное чувство дежавю тисками сжимает Тэхёну грудь. – До сих пор? – удивление получается с примесью нервозности. Чимин коротко кивает. Ему и самому как-то не по себе, но вероятно и потому, что подобное состояние уже превратилось в привычку. – Тот парень... Намджун, должен был поехать с Чонгуком, так что, думаю, он бы позвонил, если бы что-то случилось. Отрешённо уставившись в пол, Тэхён качает головой; так-то оно так, да и скорее всего, нет причин сгущать краски, и Чимин действительно прав, но червь недоверия к Намджуну всё ещё возится в груди Тэхёна: слишком чётко и явно, будто клеймо от раскалённого железа, в его мозгах отпечатались очертания вытянутой руки, снятого с предохранителя пистолета и ядовитой ухмылки, забыть – и простить – которые никак не получалось. Тэхён вообще убеждён в том, что некоторые вещи не прощаются в принципе, и Чонгук слишком близко подпускает к себе Намджуна и его подчинённых. Вероятно потому, что они теперь и его подчинённые тоже. Срастись с этой мыслью Тэхёну отчего-то ещё сложнее. Он слишком долго пытался отгородить Чонгука от этого мира, от грязи и постоянной опасности, а потому принять тот факт, что теперь всё чаще посторонние используют и в контексте, и при непосредственном обращении к Чонгуку уважительное слово босс, оказывается непосильным трудом. Потому что ни с чем хорошим это обращение у Тэхёна не связано. Чонгук хоть и отказывается садиться в директорское кресло и брать бразды правления в свои руки (а ещё Намджун отмечает, что тот пока полностью не готов к этому, и кто его знает, что он имеет в виду), но отрицать наследничество бессмысленно. Тэхёну зло хотя бы от того, что ему сложившаяся ситуация попросту не нравится. И видимо это слишком бросается в глаза, потому что Чимин, отстранив кружку от губ, успокаивающе говорит: – Не беспокойся, ничего же не случилось, – и он то ли не договаривает «пока», то ли чай попадает не в то горло, вызывая першение, но звучит не очень-то убедительно. В Тэхёне схлёстываются бурным потоком и беспокойство, и раздражение (а ещё где-то под пеной шумного бурления готовящаяся вот-вот обнажится и вынырнуть на поверхность дрожь), когда он жмёт пальцем на сенсорный экран телефона. Сначала он на всякий случай нажимает на кнопку вызова рядом с номером Чонгука, но на том конце монотонный женский голос всё так же сообщает, что абонент вне зоны доступа, и Тэхён решает идти другим путём. Намджун отвечает не сразу, но, судя по вялому тону голоса, вовсе не потому, что чем-то занят, а просто потому что не хотел. – Уже почти двенадцать часов, – цедит сквозь зубы Тэхён, опуская все формальности. Он, вообще-то, тоже не горит желанием вести беседы с кем-то вроде Намджуна. – Потрясающе, спасибо, что уведомил лично, – отстранённо доносится из динамика. – Ты позвонил мне время сообщить? Тэхён закипает. – Где Чонгук? – шипит он, стискивая телефон в ладони. Намджун, кажется, искренне удивляется: – В смысле? – Тэхён бы ответил в рифму, но такое положение вещей сбивает его с толку, что он только лишь тупо хлопает глазами, невидяще смотря на стену перед собой. Намджун тем временем продолжает: – Он уехал от матери ещё ночью. – Куда, блять, уехал? – Тэхён почти срывается на крик. Намджун наверняка морщится и сводит брови к переносице. – Ты там норм вообще? Мои люди видели, как он заходил в ваш подъезд. Тэхён обессиленно оседает на край кровати, откидывая телефон в сторону. Вот теперь он окончательно теряется в происходящем. То есть, Чонгук должен быть дома, но при этом его дома нет, и... что это за хрень вообще?.. Тэхён на полном серьезе готов рассмотреть увеличивающуюся в геометрической прогрессии вероятность своего скорейшего похода к психиатру, потому что другого объяснения, кроме того, что он окончательно двинулся умом, у него нет. Впрочем, после всего случившегося диагноз в справке с печатью не стал таким бы уж большим удивлением. Судорожно соображая, что делать, Тэхён висит на грани от того, чтобы не начать от безысходности биться головой о стену. Но тут его вдруг осеняет. Мои люди видели, как он заходил в ваш подъезд. Ну конечно. И как он сразу об этом не подумал? // Чонгук и правда оказывается на крыше. Он сидит на старом ящике, притащенном сюда кем-то из соседей с верхних этажей ещё в одну из тёплых летних ночей – звёзды в небе над городом за редкими исключениями увидеть почти невозможно, но зато всегда можно запрокинуть голову, подставляя лицо под порывы освежающей после дневной жары прохлады, и представить, что они есть за густыми облаками, – и зябко обнимает себя за плечи, сжимая пальцами рукава пальто. Чонгук поворачивается на протяжный ржавый скрежет открывшейся двери и видит запыхавшегося от бега вверх по лестнице Тэхёна. Тот недоволен, определённо недоволен – хотя Тэхён выглядит скорее раздражённым, чем уставшим. Шумно дышит и смотрит пронзительным взглядом исподлобья, подходя ближе. – Мне хочется тебя ударить, – встав напротив, строго говорит он и многозначительно складывает руки на груди (вероятно для того, чтобы желание врезать по прехорошенькому личику не так чесало кулаки), и Чонгук верит в это хотя бы потому, что сам не прочь отвесить себе пару отрезвляющих пощёчин. А ещё из-за слов, которые Тэхён произносит с нескрываемым укором после нескольких секунд напряжённого молчания и нахмуренного взгляда сверху вниз: – Неужели так трудно понять, что – охуеть новость – в мире есть люди, которые могут за тебя беспокоиться? Но даже сейчас, когда Тэхён осуждающе щурится и опасно сжимает губы в тонкую полоску, в его глазах столько тепла, что кажется, будто оно способно согреть весь мир. (или хотя бы мир самого Чонгука). – Ты так завуалировано назвал меня эгоистичным мудаком? – вымученно улыбается Чонгук, поднимая на парня взгляд. – Именно. Но теплее становится только внутри (заботливая черепашка), снаружи – ни капли. Чонгука мелко колотит, ни свитер, ни пальто уже как пару часов не спасают от пробирающего холода, его губы наливаются черничным цветом, а лицо совсем бледнеет, и это, конечно же, не укрывается от Тэхёна. Он присаживается на корточки перед Чонгуком, кладёт ладони на его колени, и во взгляде у него больше не остаётся ни капли былого недовольства, лишь встревоженность, которую он руками растирает по ногам Чонгука, пытаясь хоть как-то согреть. – Что происходит? И очевидно, что он имеет в виду не «что происходит вообще?», потому что здесь, кстати говоря, всё более-менее понятно: ничего хорошего, а «что случилось с тобой именно сейчас?», представляющее для Тэхёна куда более веский повод для беспокойства. Ему же всё равно даже если весь мир потухнет – лишь бы светило его личное солнце. Он заглядывает в глаза Чонгука, сжимает пальцами чужие колени, а Чонгук отчего-то сжимается сам, становясь совсем похожим на маленького мальчишку, что Тэхёну открывается до боли простая истина – Чонгук, оказывается, тоже может чего-то бояться… И Чонгук бы крупно соврал, если бы стал это отрицать. Может быть в другой обстановке, когда он не будет выглядеть, как продрогший щенок, не знающий, что ему делать с этим большим страшным миром, но не сейчас, когда вот-вот – и завоет в голос. – Мне нужно было обо всём подумать. Прости, я должен был сказать, что… Прости, – опустив голову, бессвязно шепчет Чонгук. Тэхён ведь правду сказал, когда окрестил его настоящим эгоистом: принять истину, в которой есть кто-то, кому на него, Чонгука, не наплевать, кто может за него волноваться – действительно переживать, – слишком непривычно, она всё ещё казалась выдуманной сказкой, больше похожей на сон… Сердце Тэхёна болезненно сжимается. Так ведь не должно было случиться, но почему это происходит снова и снова? Что они сделали там, в прошлой жизни, чтобы в этой получить вот это? Он опирается на одно колено, приподнимаясь, и обхватывает ладонями холодные щёки Чонгука, прижимаясь к его лбу своим. – Я понятия не имею, что могу сказать или сделать, чтобы помочь тебе разобраться в себе и справиться со всем свалившимся на голову. Я не знаю, каково это – проснуться однажды и оказаться усаженным на золотой трон, стоящий на груде человеческих костей. Каково выглянуть за окно и увидеть там мир, что совсем не похож на тот, в котором жил раньше… – Тэхён выдыхает, на мгновение прикрывая глаза, – но это не имеет значения. Потому что что бы ни случилось, я всегда буду рядом с тобой, – и улыбается, касаясь кончика чужого носа своим: – Знаешь ведь? Чонгук кивает, одними губами беззвучно произнеся: знаю, и тут же прячет лицо в изгибе тэхёновой шеи, прижимаясь как можно ближе. Как же всё-таки тепло… («Не отпускай меня никогда, ладно?») Зарывшись носом в растрёпанные ветром волосы, Тэхён приобнимает крепче. («Никогда»). И вечность, что когда-то давно казалась выдуманным сном, сейчас была единственной возможной реальностью. Из всех жизней я выберу ту, в которой будешь ты… Шмыгнув носом, Чонгук отстраняется, а Тэхён поднимается с корточек и садится на свободный край ящика. Он опускает голову на плечо парня и тихонько берёт продрогшие руки в свои, успокаивающе поглаживая. Тэхён не знает с точностью, сколько времени Чонгук здесь сидит, но даже приблизительная цифра накручивает и без того неугасающее волнение всё новыми витками; нужно идти домой, в горячий душ и под тёплое одеяло с кружкой чая, заваренного из красивой чиминовой баночки, в руках, иначе (если не уже) простуды не избежать, но Чонгука будто что-то неподъёмным грузом притягивает к крыше, примораживает к этому ящику под ногами и не даёт сдвинуться с места. Мысли в его голове, словно свинец, разлившийся до самых кончиков пальцев, неопределённость и полная и бесповоротная растерянность разрывают на части грудную клетку, как те цветы из манги про болезнь ханахаки, которую они, прогуливаясь по узким улочкам, совершенно случайно нашли в одном из маленьких книжных магазинов Токио. Тэхён не знает японского, поэтому он слушал историю из уст Чонгука, и та казалась ему ещё красивее. Вот только Чонгук не болен, ведь Тэхён ни за что не позволит прекрасным цветам внутри него погибнуть. Он будет холить и лелеять их без устали, рассказывать на ночь сказки (обязательно со счастливым концом), поливать лаской и поворачивать лепестки к солнцу, и если будет нужно – он останется здесь, на крыше, укрывая от порывов холодного ветра, не позволяя окоченеть, столько, сколько потребуется волшебным бутонам, чтобы распуститься вновь. Чонгук сжимает в своей руке чужую ладонь. Тэхён видит, что тот хочет что-то спросить, но то ли решиться не может, то ли нужных слов не хватает, и он понимающе вздыхает, потому что у самого в голове десятки невысказанных вопросов, произнести которые вслух у него не поворачивается язык. Тэхён хочет узнать, как там мама Чонгука, но «у неё всё хорошо?» звучит откровенной тупостью даже в мыслях, а всё остальное встаёт поперек горла в страхе оказаться на выходе такой же глупостью. Он не в силах заставить себя хотя бы представить каково это: потерять сначала мужа, а потом узнать о внезапном исчезновении сына, которое и вовсе затянулось на несколько долгих недель. Тэхёну просто до удушливого кома обидно, что больше всех всегда страдают те, кто меньше всего виноват. – Что... что ей сказали? – наконец подаёт голос Чонгук и закусывает нижнюю губу. – Ну, ты понимаешь... Тэхён вопросительно поднимает бровь. – Намджун не рассказал тебе? – Я не спрашивал. Пара мгновений уходит на то, чтобы собраться с мыслями. – По официальной версии Чон Сынхун пал от рук конкурирующей фирмы. Сам знаешь, он был далеко не самой последней фигурой в обществе, и чтобы избежать грозящей вспыхнуть шумихи, СМИ не сообщалась почти никакая информация, за исключением сухих фактов, – отстранённо сообщает Тэхён. Ложь звучит ещё неприятнее, если о ней знают все. – И, вполне вероятно, что Намджун отсчитал немало купюр на то, чтобы эту историю замяли как можно скорее. Чонгук только едва заметно кивает – в принципе, чего-то такого он и ожидал. – Эта версия и правда звучит лучше, чем вашего мужа застрелил из его же пистолета ваш сын. – Чонгук... – выдыхает Тэхён, поднимая голову с плеча. Он видит, как того начинает мелко трясти. – Я в глаза ей посмотреть не смог, понимаешь? Ни разу, – Чонгук прячет лицо в дрожащих ладонях. – Она крепко обняла меня, когда увидела на пороге, держала за руку, гладила по волосам – совсем как раньше, – повторяла снова и снова, что всё хорошо, что у нас всё будет хорошо, что мы со всем справимся, а я... А я не смог даже выдавить из себя грёбаное «прости». За то, что исчез, что поставил крест на её нормальной жизни, за то, что всё то добро и всю заботу, которую она вложила в меня за все эти годы, я вывернул наизнанку и принёс к её порогу окровавленный труп. Он втягивает ртом воздух и поднимает влажные глаза, устремляя взгляд сквозь полотно нависших облаков. – За то, что, блин, я понятия не имею, как теперь всё исправить... – почти неслышно договаривает Чонгук. И за то, что ничего исправить нельзя. Тэхёна изнутри полосует заточенными клинками; боль накатывает не вспышками, скорее монотонным гулом в ушах – несмолкаемое воспоминание становится громче и прямо сейчас ощущается в разы острее. Всполохи огня, виднеющиеся в зеркале заднего вида полицейской машины. Перекрикивания пожарных, шипение рации офицера, что стоял неподалёку, шипение пены из раскрученных шлангов. Чужая куртка, накинутая на плечи поверх любимой синей пижамы со звёздами, совсем не согревала и была слишком большой. А Тэхён тем, кто не мог ничего изменить. И сейчас он – абсолютно такой же. Беспомощный мальчишка, который не знает, что сделать, чтобы спасти самое бесценное, что у него осталось. Слёзы, покатившиеся по щекам, Тэхён даже не пытается остановить. Чонгук поворачивает голову на жалостливый всхлип. Его глаза расширяются от шока, когда он видит влажные дорожки на покрасневшей коже, и он теряется в происходящем на пару мгновений, с трудом сводя одно к другому, но быстро приходит в себя: сгребает ревущего Тэхёна в охапку и прижимает к себе. – Боже… Прости. Прости-прости-прости, – безостановочно повторяет он, сцеловывая блестящие слёзы. – Я не… Чёрт, я такой идиот. Ведь он знает, что эта тема не приносит ничего, кроме боли на сердце. Что Тэхён скучает по ним и так и не смирился. Что он не смирится с этим уже никогда. Чонгук извиняется снова и снова, а уткнувшийся лбом в его грудь Тэхён мотает головой и подносит руки к лицу, вытирая припухшие щёки, а после вдруг улыбается – пусть и слабо, но абсолютно искренне: – Кошмары не кажутся такими страшными, пока где-то рядом есть ты. (И в них можно даже жить). Чонгук целует в висок, тихо шепча я тебя тоже, а Тэхён втягивает обратно в нос хлынувшие от промозглости и слёз сопли и со всей серьёзностью просит: – Только, пожалуйста, перестань танцевать во сне. Я ничего не имею против твоей творческой натуры, но, блин, получать по несколько раз за ночь коленом по заднице не очень-то приятно, – Тэхён завершает свой короткий, но переполненный неподдельными чувствами монолог под дикий гогот Чонгука. – Я постараюсь, – обещает Чонгук и вдруг чувствует, как собственное тело словно становится легче, избавившись от части неподъёмного груза. Он ехидно щурится и заглядывает Тэхёну под нависшую на глаза чёлку: – А что, тебе разве не нравится, когда шлёпают по заднице? – Не нравится, когда коленом, – не остаётся в долгу Тэхён и прикусывает кончик носа, когда лицо Чонгука оказывается совсем близко. Тот смеётся, клацая зубами от пробравшегося под одежду холода, а Тэхён начинает ворчать и выбирается, хоть и очень нехотя, из кольца чужих рук: – Ты совсем замёрз. Пойдём домой, а то простудишься. – А ты с мокрыми волосами, можно подумать, нет, – справедливо замечает Чонгук, но не возражает и позволяет уцепиться за рукав своего пальто. – Как ты вообще нашёл меня? – с опозданием интересуется он. Ведя за собой к лестнице, Тэхён в ответ только жмёт плечами: – Тебя же всегда тянуло на крышу. И, обернувшись на секунду, широко улыбается. Потому что это воспоминание – одно из его самых любимых.

__

(– Ничего уже изменить нельзя, но… Как бы ты хотел, чтобы всё было? – Я бы хотел, чтобы тогда у нас получилось сбежать).