Destiny

«Like pieces of glass that we can’t turn back. (deeper and deeper)».

Послеобеденное время, размеренный уличный шум, приглушённым шорохом доносящийся снаружи, и позолоченные солнечные лучи, что к середине осени стали совсем непостижимой редкостью (они уже давно не грели, но всё так же отзывались в груди фантомным теплом спрятанных воспоминаний), превращали рабочий день в разбавленную кофейным ароматом смесь наслаждения тишиной, любимым делом и возможностью не думать ни о чём, заботясь лишь о том, ровно ли расставлены белые чашки на полках, есть ли на столах салфетки и – не нарушает ли ничего этот размеренный покой. Иногда для счастья ведь совсем немного и надо: достаточно слушать тихий шум работающей кофе-машины, ловить приветливые и благодарные улыбки нечастых в это время дня посетителей и... просто знать, что завтра будет точно так же. Сокджин с уверенностью может сказать, что так оно и будет, напитывается ощущением лёгкости (плавность движений и никакого груза ответственности лучшее сочетание из возможных), протягивает девушке-студентке из вуза через дорогу, что забегает сюда едва ли не каждый день в перерывах между парами, тыквенный латте, заказанный на вынос, и отзывчиво улыбается: «Приятного аппетита! Приходите к нам ещё». Та кивает, по-девичьи миловидно смущается и спешно скрывается за дверью с маленьким колокольчиком. Невесомое мерцание лучей, устилающих поверхность столиков невидимой скатертью, отзывается на яркий перезвон мягким переливом – словно утренние звёзды блестят в последний раз, прежде чем над горизонтом поднимется солнце. Сокджин вздыхает негромко и наклоняется под стойку, чтобы достать пару чистых полотенец, как вдруг золотой колокольчик на двери снова приходит в движение. Бариста тут же возвращает на лицо приветливую улыбку и выпрямляется за кассой: – Добрый день! Что бу... Сокджин запинается, проглатывая окончание выученной назубок фразы, и смотрит округлившимся от неожиданности глазами на Тэхёна, как ни в чём не бывало садящегося напротив него на высокий стул. Тэхён, кажется, очень доволен произведённым эффектом и даже не пытается этого скрыть, широко растягивая губы и лукаво прищуривая глаза. – Хён, – зовёт он, сложив руки на лакированную стойку, и смеётся, получив в ответ только недоумевающий взгляд: – Привет? Сокджин вот настолечко близок к тому, чтобы швырнуть в него полотенцем. Потому что Тэхён улыбается настолько добродушно, что солнце за окном на его фоне тускнеет, а Сокджин сомневается, что вообще видел его когда-нибудь хоть на половину таким же радостным, как в эту самую секунду. Потому что он просто-напросто не видел его слишком давно: последним разом стало то злополучное раннее утро, в котором Тэхён появился на пороге его квартиры со стеклянным взглядом, дрожащими руками и произнесённым почти шёпотом, но кричащим изнутри истошным криком «помоги мне». «Помоги мне, хён, иначе я умру». Пару недель назад Тэхён звонил, но Сокджин был занят на работе и не услышал, а перезвонить отчего-то так и не решился (не смог убедить себя в том, что это действительно было необходимо), поэтому Тэхён прислал смс с многочисленными «спасибо» и добавленным в самом конце «у тебя ведь всё хорошо?». Сокджин ничего не сказал и на это, не будучи до конца уверенным в ответе. Общение, сведённое до минимума, как раньше казалось, должно было притушить огонь и остудить пыл, но вот сейчас, сквозь ничтожное расстояние глядя Тэхёну в глаза – (истинно прекрасные и способные согреть одним лишь взглядом даже в зимний мороз), – Сокджин не уверен ещё в одной вещи. Потому что сколько бы он ни пытался, а уговорить сердце не вздрагивать каждый раз при мыслях о у него так и не получилось. – Ну хён, – картинно-жалобно стонет Тэхён, – не смотри ты так, будто я привидение какое-нибудь. Словно собираясь с мыслями, Сокджин шумно втягивает носом воздух – слава богу, что посетителей нет: он всю свою зарплату может поставить на то, что выглядит сейчас далеко не самым лучшим образом, – уже почти открывает рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, как Тэхён опережает его: – Я всё-таки буду называть тебя хёном, ладно? – он задумчиво закусывает нижнюю губу. – Хоть ты и говорил, что формальности излишне, но я уже давно так ни к кому не обращался, а звучит здорово. И... тебе подходит. И смотрит своими большими круглыми глазами, вопросительно вздёрнув брови – совсем как ребёнок, которому скажи, что конфеты можно есть только после обеда, так он взгрустнёт, но с тоскливым лицом оленёнка послушно съест и первое, и второе, и лишь потом потянется за десертом. Хлопает длиннющими ресницами – так хлоп, хлоп, – что Сокджин всерьёз думает: называй как хочешь. А в ответ лишь молчаливо улыбается и кивает. – Спасибо. – И да, от приведения ты мало чем отличаешься, к слову, – Сокджин наконец возвращает на лицо маску уверенности и обаяния. – Хочешь чего-нибудь? Кофе, молочный коктейль? Тэхён мотает головой: – Нет, не стоит, – он ложится щекой на барную стойку, подперев голову ладонью, и виновато вздыхает: – Извини, это сложно объяснить, но мне было необходимо ненадолго исчезнуть. – Всё в порядке, я понимаю, – отмахивается Сокджин (если бы Тэхён был чуть внимательнее, то не смог бы не заметить сквозящую в жесте неестественность). – И ты вовсе не обязан мне ничего объяснять. – Я знаю, просто... Просто я чувствовал, что должен увидеть тебя и сказать это лично. Чтобы занять хоть чем-то руки, которые он не знал куда деть, Сокджин принимается за приготовление бананово-клубничного молочного коктейля: кто от такого откажется? – и понимает, что это больно. Но не во фруктово-ягодной смеси дело, а в словах, которые произносит Тэхён с наивностью соседского мальчишки: – Потому что ты мой друг, хён. Ты ведь всё ещё мой друг, правда? Сокджин сжимает в руке стакан для смешивания и говорит, вздёргивая вверх уголки губ: – Конечно правда. Ну а как иначе? (о том, что это, в действительности, большее, на что он может рассчитывать, Сокджин старается не вспоминать) Шаткое равновесие подкрепляется шумом работающего шейкера, а после – тихим шипением пузырьков на поверхности высокого стакана и отстранённым вопросом: – Как там твоя сестра? – Тэхён отлипает от стойки и тянется пальцами к стопке салфеток: – Вы мне... – секундная заминка, – нам очень помогли. Правда. Сокджин ставит перед лицом парня стакан с жёлто-розовой, под цвет содержания, трубочкой и – точку в своей голове: как любой здравомыслящий человек, он вполне осознает, что безысходные стенания ещё могут подойти неопытному и неразумному школьнику, но никак не благоразумному взрослому, каковым Сокджин себя склонен (хочет) считать: – У неё всё хорошо, недавно вот обмолвилась, что, м-м-м, кажется, влюбилась, – он умело передразнивает манеру речи сестры, и Тэхён смеётся, сражённый идентичностью. Сокджин еще немного по-братски стебётся (это его святой долг, в самом деле) и говорит уже спокойнее: – Твой... друг очень понравился малышу Хесану. Это удивительно. Он редко говорит о ком-то с таким рвением, – и Сокджин театрально состраивает скорбное лицо: – Я минут двадцать выслушивал про рисунок самого-клёвого-космического-корабля. Тэхён обхватывает трубочку губами и делает несколько глотков. – Если бы вы были знакомы, ты бы не удивлялся. Сокджин соглашается – и даже не лукавит при этом: вряд ли бы Тэхён без сожалений отдавал себя до последней капли тому, кто был бы этого не достоин. (Сокджину просто немного – совсем немного – жаль, что этот человек – не он) – Вкусно, – булькает молочным коктейлем Тэхён. – А ты отказывался. Тэхён дурашливо кривляется, мол, ну ладно, на этот раз ты победил, и Сокджин укрепляет свою веру в то, что в Тэхёне, где-то глубоко-глубоко, под слоем жизненной пыли и защитного панциря, всё ещё живет самый настоящий ребёнок. Ребёнок, которому против его воли просто пришлось рано повзрослеть. – Хочешь, ещё сделаю? – Хочу. Сокджин даже не успевает достать из холодильника фрукты, как из кармана тэхёновой куртки доносится гудение телефонной вибрации. Тэхён нехотя достаёт мобильник и с пару секунд нахмуренно смотрит на экран. – Мне нужно ответить, – не особо счастливо уведомляет он, на что Сокджин только пожимает плечами, не имея ничего против. Проведя пальцем по зелёной полоске, Тэхён подносит телефон к уху. С Намджуном они никогда не здороваются – что-то вроде обоюдной привычки экономить время, слова и не устраивать парад показушной вежливости. – Где ты сейчас? – в лоб спрашивает Намджун. Тэхён скользит беглым взглядом по широкой спине Сокджина, наклонившегося под стойку, и выдаёт растерянное: – Э-э-э... – Впрочем, неважно, – толком не дав ничего сказать, тут же перебивает Намджун. – Через час будь у меня в кабинете. Тэхён заметно напрягается. – Что случилось? – Не телефонный разговор, – отрезает Намджун и спрашивает: – Чонгук с тобой? Сокджин тем временем насыпает в стакан для смешивания замороженную вишню, и по непривычно неловким движениям можно понять, что услышанные обрывки чужого разговора заставляют его занервничать. Тэхён зачем-то мотает головой, когда говорит: – Нет. Они с Хосоком пошли в тренажёрный зал. В последнее время Чонгук если чем и занимается, так это доведением собственного тела до максимального изнеможения: качается, занимается на беговой дорожке, пока пот не начинает катиться градом, учится стрелять (в этом ему помогает Минхёк) и молотит боксёрскую грушу; сначала он вернулся к привычному ритму своих обычных тренировок – два-три раза в неделю, чтобы просто не терять форму, – но постепенно это число увеличилось вдвое. Чонгук ведь скорее загоняет себя до полусмерти, чем позволит слабости снова взять над ним верх. (он просто не может позволить себе быть слабым, потому что ему есть кого защищать) Намджун прокашливается и с сочащимся в голосе скепсисом недоверчиво уточняет: – Хосок тоже проходит путь становления великим наркобароном? – Хосок делает вид, что следит за ходом тренировки, – многозначительно закатив глаза, в том же тоне отвечает Тэхён. О чём вообще разговор, если можно последние штаны и сотню баксов сверху поставить на то, что Хосок прямо сейчас дрыхнет, развалившись на спортивных матах. – Чимин тоже, наверное, с ними, – добавляет Тэхён на всякий случай. Намджун отзывается протяжным молчанием и неоднозначным хмыканьем; Тэхён непонимающе хмурится, но, тем не менее, ничего не спрашивает. Хотя бы потому, что не успевает: Намджун велит тащить свою задницу быстрее, говорит, что с остальными свяжется сам и тут же отключается, не дав вставить и слова. Тэхён грузно вздыхает и убирает телефон обратно в карман. Сокджин не задаёт никаких вопросов, не собираясь лезть не в своё дело (хотя это и оказывается трудно), и переливает коктейль из обычного бокала в стакан на вынос, прежде чем Тэхён произносит: – Извини, мне нужно идти. Это срочно. – Всё в порядке? – с приторной вежливостью работника кафе, сквозь зубы улыбающегося клиентам, интересуется Сокджин просто чтобы не создавать неловкую ситуацию. Тэхён пожимает плечами и благодарно берёт стаканчик в руки. – Надеюсь на это. Он сползает со стула, поправляет его, выравнивая в линию с остальными, и поднимает взгляд: – Хён, – зовёт он и, когда Сокджин вопросительно поднимает бровь, продолжает: – Увидимся позже? Бариста улыбается своей фирменной улыбкой и наклоняет голову набок: – Конечно. Тэхён на прощание машет рукой уже у самых дверей, а Сокджин думает, что сейчас самым неплохим решением было бы сменить симку в телефоне, уволиться из кофейни и наконец сделать так, чтобы родители, возложившие на него все свои надежды, могли бы им гордиться: найти работу по специальности и перестать вести себя, как полный идиот. А ещё – забыть и никогда больше не вспоминать. Но что-то ему подсказывает, что это едва ли возможно.

__

Тэхён появляется последним – это становится понятно по тяжёлому взгляду Намджуна, на который так и подмывает сказать, что, вообще-то, в отведённый час он, Тэхён, с совестью уложился (ну ладно, почти, десять минут не считается), но Тэхён всё же решает промолчать – что удивительно, потому как огрызнуться Намджуну дело святое, – и по наэлектризованности атмосферы в целом. Тэхёна тяжестью воздуха придавливает к полу; он виновато отводит глаза в сторону, натыкается взглядом на сидящего на подлокотнике дивана Чимина и встаёт возле него, окрестив это место как самое безобидное. Чимин коротко улыбается Тэхёну, придвигается ближе и снова становится серьёзным – ему тоже здесь категорически не нравится. Тэхён мельком поглядывает на Чонгука, который стоит напротив, и понимает: он очень нервничает. Руки Чонгука сложены на груди, губа закушена, его взгляд устремлён куда-то сквозь, и в глазах застыла нечитаемая пелена, а ещё Тэхён видит, что он слишком устал даже для того, чтобы просто здесь находиться: на виске, вон, никак не успокоится пульсирующая жилка, что он едва сдерживает свой порыв подойти и обнять. Но, вероятно, у них есть проблемы куда серьёзнее, потому что Намджун выглядит скорее не пассивно-агрессивным, как обычно, а больше задумчивым и ушедшим в свои мысли, и это не позволяет думать ни о чём, кроме как: пришёл пиздец. Хосок, развалившийся на диване, так и спрашивает, постукивая пальцами по коленке: – Чё, совсем пиздец? Намджун со всем чувством человека, откровенно уставшего и заебавшегося, шумно вдыхает – от чего Чимин невольно съёживается: ему-то всё это вообще в новинку – и откидывается на спинку крутящегося стула: – Сегодня ночью хакнули компьютерную базу компании, – докладывает Намджун, потирая виски. – Часть активов утекла на другой счёт – там и ценные бумаги, и деньги, и даже какое-то имущество. Времени разобраться и проследить, что именно пропало, слишком мало – база большая, нужно долго и усердно копаться, но мои люди уже занимаются этим. Намджун делает паузу, собираясь с мыслями; выходит плохо – за прошедшие сутки он не сомкнул и глаз: сначала не хотелось, а потом звонок в четыре часа утра и растерянный голос из динамика телефона: эй, Нам, тут такое… – Но ты ведь не поэтому нас позвал сюда? – нервно сглотнув и облизнув пересохшие губы, нарушает тишину Чонгук. Тэхён переводит взгляд с Намджуна на него и ловит себя на мысли, что эти двое слишком хорошо понимают друг друга, учитывая, что знакомы они всего ничего. Намджун кивает: – Не только. Это ещё не всё. – Ну здорово, – закатывает глаза Хосок. Недобро зыркнув на него, Намджун продолжает: – Кое-что уже удалось выяснить. Наш взломщик хоть и достаточно умён для того, чтобы вскрыть систему защиты, но не настолько талантлив, чтобы сделать это как можно незаметнее и уйти, не наследив. На этот моменте Чонгук не выдерживает: – Ближе к делу. На что Намджун хоть и делает недовольное лицо, но – удивительно – переходит к самой сути (он позже подумает о том, что тому явилось причиной: собственная рассеянность после бессонной ночи или тот факт, что всё-таки в Чонгуке есть что-то неуловимое, доставшееся ему от приёмного отца): – В общем, покопавшись в зацепках, мы выяснили, что активы были переведены на счёт некой автомобильной компании. Если точнее, – Намджун качает головой, – то это представительство японской «Хонды» в нашей стране. Тэхён ещё пытается свести одно к другому в своей голове: он, если честно, пока совсем не вник в происходящее, как вдруг чувствует пальцы Чимина, сжимающие рукав его куртки. Он опускает взгляд на парня – на лице Чимина то ли испуг, то ли непонимание, то ли он просто хочет поскорее убраться отсюда, и Тэхёну становится его по-человечески жалко: Чимин ведь не заслужил всего этого. – Подожди-подожди, – вдруг оживляется Хосок, подскакивая на диване, – год назад не этой ли компанией интересовался отец Чонгука? Он вспоминает об этом не сразу, но вечер, на котором его, как клоуна, вырядили в дурацкую форму мальчика-официанта и с подносом шампанского отправили в зал крутиться между нефтяными магнатами, акционерами и дамами с силиконовыми сиськами и похотливыми взглядами, приклеенными к его заднице, с приказом отыскать нужный объект и попытаться собрать о нём хоть какую-то информацию, по крупицам восстанавливается в памяти. С полезной для дела информацией тогда так ничего и не получилось, но зато получилось кое с чем другим. Хосок поворачивается в сторону Чимина, но по его побледневшему лицу понимает, что сейчас не самый лучший момент удариться в бесценные воспоминания. – В точку, – щёлкает пальцами Намджун. – Но и это ещё не всё. Чонгук мрачнеет на глазах. – Продолжай, – холодно велит он. – В лучших традициях жанра: естественно оказалось, что автомобильный бизнес – это только верхушка айсберга. На деле у этой компании заключён долгосрочный контракт с одной фирмой в Пхеньяне на перепродажу оружия, купленного на аукционах, которые время от времени устраивают военные. Хосок присвистывает, а Тэхён тошнотворно морщится: если до этого момента дела были около отметки «ладно, ничего страшного, жить можно, бывало и похуже», то теперь реально пахнет пиздецом. Вот так живёшь, попиваешь молочные коктейли, в перерывах стараясь не сдохнуть, и не ведаешь, что тебя уже втянули в негласный международный конфликт. Тэхён, конечно, преувеличивает, когда думает об этом, но, блять, Северная Корея, поставки оружия, и что вообще тут можно ожидать хорошего? А потом Намджун ещё уклончиво добавляет: – И не только оружия. Ещё немного – и пальцы Чимина, вцепившиеся в запястье Тэхёна, сломают ему руку. Но Тэхён молчаливо терпит. Повисает молчание. По взгляду Чонгука сложно понять, что он думает, но скорее всего пытается сообразить каким местом тут замешаны все они. Тишину, прокашлявшись, нарушает Хосок: – То есть… эта компания приторговывает хондами, автоматами вооружённых сил Южной Кореи и… людьми? – спрашивает он, выдавив последнее слово через силу. – Я всё правильно понял? Тэхён охуевающе округляет глаза – просто чтоблять – и взглядом «скажи, что это неправда» впивается в Намджуна. Но тот говорит совершенно иное. – Беженцами, если быть точными. Они называют это, – он кривит губы в пугающем полуоскале и делает в воздухе невидимые кавычки: – Возвращением домой. И Тэхён не уверен в том, что хоть когда-нибудь в жизни он слышал что-то более отвратительное, чем это. Гнев и злость схлёстываются в нём языками бушующего пламени, и он едва ли сдерживает себя в руках. Хосок тем временем тоже пытается совладать с собственным сознанием, которое, кажется, совсем не готово к таким поворотам судьбы, и спрашивает: – Кто числится генеральным директором? На что Намджун отвечает непривычно тихо: – А вот это самое интересное. Его имя Пак Менсу. – Пак Менсу? – не выдержав, встревает Тэхён. – Кто это? Намджун молча поднимает глаза на Чимина. Побелевший как снег Чимин смотрит на него стеклянным взглядом и почти не дышит, когда после затянувшейся паузы произносит едва слышно: – Это… мой отец.