Destiny

«There's a room where the light won't find you. Holding hands while the walls come tumbling down when they do, I'll be right behind you».

Хоть машина и припаркована у обочины вот уже как десять минут, и двигатель выключен (только ключ бесполезно болтается в замке зажигания, дурацким брелком задевая коленку), руки Хосока всё равно лежат на руле. Он сжимает его, не сильно, но достаточно для того, чтобы матовый пластик ощутимо врезался в ладони, и сглатывает: в горле по-дурацки сухо, пустая бутылка воды валяется где-то на заднем сидении, а в груди, как паразит, мерзким червём копошится нервозность. Немного повернув голову, Хосок искоса смотрит на сжавшегося на пассажирском сидении Чимина. Чимин смотрит куда-то за окно. И одному ему известно, что он видит там прямо сейчас. Минуты на электронных часах изгибаются новыми линиями, утекают безвозвратно, и кажется, что само время замирает, затихает, не смея мешать. Дома в частном секторе, что стоят по обеим сторонам узкой улочки, разные: то извилисто вычурные, то спокойные, минималистичные, с окрашенными в яркий цвет стенами или же кипенно-белые, словно каждый день их кто-то усердно протирает мягкой тряпочкой (на что Хосок думает – вполне возможно, что кто-то так и делает; это то же самое, что и выбросить деньги на ветер, но, справедливости ради, почему нет, если они есть?), с садами или выстриженными лужайками, с высоким забором или вовсе без него, двухэтажные, трёхэтажные – разные, но все абсолютно схожи в одном: среди этого царства серебряных ложек, садовых гномов, торчащих на крышах дымоходов от каминов в больших гостиных (там, на полу, перед ними обязательно должна лежать шкура какого-нибудь зверя), среди пропитавшего воздух в округе ощущения собственного превосходства, роскоши и власти Хосоку нет места. Он чувствует себя настолько чужим, настолько неподходящим, что во рту появляется тошнотворный привкус, но это едва ли сейчас кажется проблемой: Хосок закусывает губу (чтобы ничего не ляпнуть?) и взглядом скользит по лицу Чимина. Чимин молчит, почти не моргает, смотрит в одну точку на линии горизонта и выглядит совершенно безразличным. Будто это не его дом сейчас виднеется по правую сторону, будто там вовсе не его родители, не оставленные воспоминания, детство и целая жизнь до. Нет ничего, где была бы только одна сторона: чёрное и белое, свет или тень, снаружи или внутри – не важно, одно всегда прячется под другим, остаётся на изнанке ровно до момента, когда толстые ржавые цепи не лопнут от навалившейся тяжести. Хосок видел разного Чимина (год, что они знакомы, на деле измеряется несколькими прожитыми жизнями); он помнит, как Чимин с самого раннего утра и до позднего вечера как по расписанию носил непробиваемые маски напускной дерзости, наплевательства и вседозволенности (нападение, которое, в действительности, было всего лишь защитой), как он срывал эти маски с других, а до своих же не позволял даже коснуться. Но так случилось, что Хосоку было позволено – он до сих пор не знает, что это было, чем он заслужил прощение целой вселенной, но Чимин – исключительно прекрасный, но спрятавшийся под панцирем, сжавшийся бутон – вдруг распустился, подставляя под солнце другую сторону листьев, и сам оказался светом. Настоящим, искренним, тёплым. Маски трещали разломами-зигзагами, осыпались прожжённым пеплом и очень скоро стали совсем не нужны. (потому что они никогда не были правдой) Хосок видел, как страсть и нежность схлёстываются в едином потоке, затягивая за собой в пучину ласковых и воздушных, как сладкая вата, облаков, – и в них можно дышать полной грудью, – Хосок знает, что значит чувствовать на себе мерцающее золото поглаживающих лучей, купаться в тёплом молоке с мёдом и чувствовать себя по-настоящему живым. Но Хосок ещё никогда – (за все те бесконечные жизни, что они прожили друг в друге) – не видел Чимина таким. Неулыбчивым, молчаливым большую часть времени, совершенно безэмоциональным, и это настолько непривычно, настолько противоестественно (солнце же светит даже когда никто не видит), что становится страшно – и Хосок боится не монстров под кроватью, не уродливых чудовищ, живущих в нём самом, не темноты, когда чужое присутствие согревает, даже если на расстоянии десяти сантиметров от лица уже ничего не видно, а того, что внутри надломится что-то, как тонкая тростиночка, не выдержавшая порыва сильного ветра, необратимо и греть вдруг перестанет. Хосок закрывает Чимина от ветра как может. И было бы куда сложнее делать это, если бы Чимин отталкивал, не подпускал, не позволял дотрагиваться до себя и хрупких, будто хрусталь, струн внутри, прятался под собственноручно возведённым стеклянным куполом, куда никто ни за что не смог бы проникнуть, и тихонько там угасал, но он не отталкивает, подпускает и позволяет – позволяет помочь себе не дать потухнуть окончательно. Хосок думает, что он бы так не смог. Но Чимин другой, Чимин полная ему противоположность с непримиримой тягой ко всему живому, дышащему, прекрасному, с необъяснимой силой, несоизмеримо кроющейся в крохотном сгустке солнечного тепла, что тлеется у него под рёбрами, и Хосок никогда не видел кого-то настолько пылающим внутренним светом. Чимин настоящий, когда по утрам пытается улыбнуться, щурясь припухшими глазами, – и в самом деле делает это, – а следующей ночью снова прижимается к плечу, крепко зажмуривается и тихо поскуливает, не обманывая ни себя, ни кого бы то ни было, говоря, что всё в порядке. Намджуну требуется около трёх дней, чтобы разобраться в случившемся и швырнуть на стол все подробности. Не нужно было родиться гением, чтобы понять, что взлом компьютерной базы компании – это лишь маленький шаг на пути к полному обладанию, что не пройдёт много времени, когда Чонгук снова – как самая вожделенная мишень – окажется под прицелом. Вот только сюрпризом стал снайпер, вставший по ту сторону винтовки и положивший пальцы на курок. Чонгук задумчиво нахмуривается и уходит в свои мысли, когда Намджун отдаёт ему папку со всей собранной на Пак Менсу информацией; будучи с Чимином друзьями вот уже на протяжении пары лет, Чонгук конечно же был знаком с его отцом, пусть и не близко, но этого было достаточно для того, чтобы посмотреть на напечатанные на бумаге строчки и полностью растеряться от разительного контраста с тем, что он когда-то видел. Хосок с Тэхёном только молча переглядываются между собой, понимая, что лично их это касается лишь косвенно. Чимин же настоящий, когда говорит, что не верит в это. Что он не хочет верить в это. Он упорно твердит это самому себе, по заезженному кругу прогоняя в мыслях «это ложь, ложь, ложь», но плёнка отчего-то с каждой уползающей на электронных часах минутой звучит всё менее убедительно. Чимин понятия не имеет, что ему думать и делать. И именно это становится причиной, по которой он заставляет себя собраться с последними крупицами исчезающих сил и приехать сюда, в родительский дом. В место, которое когда-то было и его домом тоже. Хосок наконец отпускает руль, одну руку кладёт себе на колени, другую протягивает, чтобы кончиками пальцев коснуться штанины Чимина, – почти невесомо, лишь обращая на себя внимание. И это работает: Чимин отклеивает пластиковый взгляд от точки за стеклом и опускает его, разглядывая зависшую в воздухе ладонь Хосока. Хосок чувствует себя более уверенным, когда Чимин больше не выглядит так, будто душа отделилась от тела и витает где-то не здесь, опускает ладонь на его бедро, невесомо поглаживая, и снова напоминает то, что уже говорил дома: – Тебе не обязательно идти туда. Чимин, как и прежде, мотает головой. – Но я должен. Что «должен», Чимин сам до конца не знает, спроси его об этом – с вероятностью девяносто девять процентов молча подожмёт губы, а в конце концов и вовсе отведёт взгляд в сторону, прирастая им к той самой далёкой точке на горизонте. Должен, спустя столько времени, наконец увидеться с родителями? Но образ примерного сына и обожаемого чада уже давно дал трещину – ещё в тот момент, когда Чимин броскими и колкими словами пытался доказать, что он не маленький мальчик и не нуждается в постоянной опеке, что он не обязан отчитываться о каждом своем шаге и всё прочее-прочее, стыдливое и ребячливое, если вспоминать после, но то, в чём он был железно уверен в тот момент, когда в своей комнате скидывал в большую сумку самое необходимое, а потом едва ли не бегом спустился по лестнице, выскакивая на улицу и хлопая напоследок входной дверью. Остановить его, к слову, никто и не пытался. Или, быть может, где-то в глубине себя он надеется, что посмотрит в глаза отца (если, конечно, найдёт сил и мужества поднять на него прямой взгляд) и поймёт, облегчённо выдыхая, что всё то, что говорил Намджун, неправда? Одно пугает больше другого, едва ли не до дрожи (но на колене рука Хосока, и это успокаивает), и Чимин просто чувствует, что должен убедиться во всем лично. Хосок, впрочем, другого ответа и не ждал: мироощущение Чимина не позволяет ему отступаться от задуманного, если он решил, что чего-то хочет – будь то пойдём в парк встречать рассвет?, покупка совершенно ненужной, но эстетично радующей глаз (и расстраивающей кошелёк) небольшой фарфоровой фигурки с изображением уменьшенной копии античной статуи с обрезанными по локоть руками и крыльями за спиной или же ранний подъём в субботу, чтобы сделать одно, другое, пятое, десятое, потому что сидеть на одном месте весь день очень скучно, и приговаривать ну ты лентяй, Хоби, вставай уже. Серьёзно, поднимай свою задницу с кровати. У тебя есть минута, прежде чем я стащу тебя за ноги, – то Чимин просто протягивает руку и берёт своё, и не важно, что для этого нужно посреди магазина повиснуть на Хосоке, как коала, чтобы он сдался и достал статуэтку с верхней полки, или встать в восемь утра в выходной день и успеть везде-везде. – Хочешь, я пойду с тобой? – предлагает Хосок. Чимин издаёт смешок, а Хосок невольно улыбается, глядя на него, радуясь, что хотя бы своей шутливой тупостью смог немного развеселить. – О да, это однозначно скрасит унылый вечер и поможет наладить отношения с родителями, – скептично отмечает Чимин: – Мам, пап, вдобавок ко всему я гей, а вот это парень, из-за которого я ушёл из дома... Знакомство на десять из десяти. Лучше уж сразу застрелиться. Хосок хоть и ляпнул глупость несусветную, заранее зная на неё ответ (ему просто хотелось, чтобы Чимин улыбнулся), но вместе с тем он без промедлений бы выставил себя мальчиком для битья – хотя бы потому, что его вины в случившемся семейном разладе не меньше, – если бы Чимин согласно кивнул головой. Хосоку же искренне всё равно, что о нём подумает кто-то чужой; мир за пределами его собственного если и существует, то лишь отдалённо и не имеет никакого значения. Чимин кладёт руку поверх ладони Хосока, лежащей на его бедре, сжимает прохладными пальцами и будто пытается напитаться от неё уверенностью и смелостью (потому что пока он даже не может заставить себя открыть дверцу машины). Хосок же уверен только в одном: весь его мир сейчас прямо перед ним. Он ещё не знал в тот момент, но его жизнь разделилась на «до» и «после» не тогда, когда он от сдыхания в заплёванном сортире бара на окраине из-за превышения дозы и долгого, планомерного доведения собственного тела до истощения его спасла протянутая рука, которая подняла с пола, а после едва ли не за шкирку вытащила на свежий воздух (Тэхён, в действительности, позже проделывал это ещё не один десяток раз, пока Хосок окончательно не перестал закидываться губительной дрянью); не тогда, когда неожиданной вспышкой справа пролетевшая пуля проскочила в паре жалких сантиметров от его бока, чудом даруя возможность сделать новый вдох полной грудью; и даже не тогда, когда перед ним лежал кейс, переполненный маленькими пакетиками с манящей белой смертью, а он, Хосок, смог удержать себя в руках, – жизнь поделилась на пустое прошлое и ту самую, настоящую, в тот самый момент, когда он впервые увидел Чимина. И то, что было «до», вся грязь и чернь, использованные шприцы, выгнутые планшетки таблеток, просочившаяся на бинты и пластыри кровь, попытки-не попытки не сдохнуть и проклятая вселенная, так и остались в этом до навсегда. Хосок тянется, переваливаясь через рычаг коробки передач, и звонко чмокает Чимина в щёку – так нелепо и по-детски это выглядит, что тот смеётся и вжимает голову в плечи, как от щекотки или очень приторного привкуса. Чимин под лаской смущается и алеет, как девчонка, впервые поймавшая на себе взгляд от объекта своего сердечного обожания, и вообще принимает такой вид, будто бы это не он – чего далеко ходить – сегодня ночью губами и языком вылизывал член, стонал до вибраций в горле и влажно (:извращенно) причмокивал. Чимин, на самом деле, такой принц, что... – Я люблю тебя. Хосок тогда понятия не имел, но это родилось в нём, как самое трепетное чувство, ещё в тот момент, когда он впервые заглянул в эти же янтарные глаза, что прямо сейчас распахнуто смотрят на него. Чимин соврёт, если скажет, что не знал (этому его знанию уже вот как год, на самом деле), нет, слова всегда сквозили между строк: в аккуратно, чтобы не разбудить, поправленном одеяле, крепких объятиях, убаюкивающем поглаживании по волосам, трепетным поцелуям в висок, когда температура почти тридцать девять и да мне плевать, что ты заразный, я всё равно никуда не уйду; оно жило в попытках уберечь, спасти и защитить – всё равно как и всё равно чем, в бессонных ночах, проведённых, закутавшись в плед, на балконе, потому что неизвестность пугала и глаза сомкнуть было страшно, в глупых шутках, ты такой красивый, Чимин-и, в целой вечности, плеснувшейся на раскрытые ладони, в желании не только принимать, но и отдавать – всего себя и без остатка, – безмолвные слова обращались действиями и поступками и были куда ярче, откровеннее и честнее. Но сейчас внутри Чимина ураган и вихрь, потому что... – Ты в курсе, что говоришь это первый раз? Хосок хлопает глазами и честно отвечает, удивляясь самому себе: – Нет. Потому что он уверен, что каждый раз, когда Чимин появляется в поле зрения, радиусе досягаемости или в мыслях, «ялюблютебялюблютебялюблютебя» написано на его лбу светящимися буквами, и разве что не хватает самолёта в небе, пролетающего с гигантским плакатом с такой же надписью. Чимин смеётся и так же по-идиотски целует застывшего Хосока в щёку: – И правильно. Потому что ты сказал это ещё тогда, когда назвал меня «потрясной задницей», – Чимин на мгновение прикрывает глаза от вспыхнувших в голове воспоминаний. – Согласись, звучит очень похоже. Хосок чувствует себя идиотом, но – счастливым до дрожи в коленках, поэтому какая вообще разница? А ещё потому, что следующий поцелуй приходится в губы, обдавая тихим «я тебя тоже». – Будет забавно, если твои родители сейчас увидят нас в окно... – выдаёт Хосок, прижавшись ко лбу Чимина своим. – Обхохочешься, блять, – ворчит Чимин и отстраняется. Отступившая на мгновение нервозность усиленным потоком возвращается снова. Чимин поджимает губы, через стекло машины бросает взгляд на входную дверь когда-то-своего-дома и твёрдо мотает головой, когда Хосок спрашивает: – Не передумал? И Чимин даже кладёт ладонь на ручку на дверце, хватается за неё – скорее чтобы самому было слишком позорно пойти на попятную и отпустить – и с силой сжимает, что костяшки на пальцах белеют. Хосок тихо вздыхает и откидывается на спинку сидения. – Я буду ждать тебя здесь. – А если придётся долго? Возвращайся домой, я потом как-нибудь сам добер... – повернувшись, начал было Чимин, но Хосок не даёт закончить, обрывая на полуслове. – Я буду ждать тебя, сколько будет нужно, – непреклонно говорит он, и Чимин почему-то слышит в этих словах куда больше, чем простое «я дождусь тебя, и мы поедем домой вместе». Чимин почти сомневается в том, что прямо сейчас он хочет выйти из машины. Ещё мгновение – и он в этом уверен, но ровно как и в том, что он должен выйти, нажать кнопку на электронной панели на воротах и пройти по дорожке, ведущей между аккуратно подстриженных кустиков. Даже если это вывернет его сердце наизнанку. // Чимин опускает нож рядом с тарелкой, а хочется себе в горло. К еде он почти не притрагивается, только раскромсал, развозил всё вилкой по белоснежному блюду, вырисовывая тошнотворную картину с веточкой базилика сверху – есть совсем не хочется: зато вместо этого очень живо и красочно представляется, как прохладное серебро медленно разрезает плоть и проскальзывает всё глубже, пронизывая насквозь; порез багровеет, кровь течёт из-под ножа, пачкая рукоять, рваными брызгами срывается с губ, заляпывает рубашку, фарфоровую тарелку с резной каёмочкой, шёлковую скатерть приятного кремового цвета и сквозь невидимые щели между паркетных досок утекает к центру земли. Чимин сам – падает ниже некуда. Отец сидит на другом конце стола, напротив, жестом-полусловом просит жену передать перечницу. Чимин ненароком смотрит на мать – та выполняет простую просьбу, и «благодарю» с оттенком безразличности эхом отскакивает от стен, – смотрит и думает: ничего, абсолютно ничего не изменилось. Мать всё так же озабочена лишь тем, как выглядит её дом, сад, любимые цветы и она сама – всё вокруг должно ласкать взор, даже если основание куста приходится сжать тугой проволокой, бутоны удобрять токсичными химикатами, чтобы цвели больше и пышнее, убить пару зверюшек, чтобы разбросать шкуры по всему дому, или с утра до ночи носить перекрывающие радужку линзы, даже если от болезненных ощущений хочется выцарапать себе глаза. Идеальность и безупречность снаружи закрывают собой всю подкожную гниль, внутреннее уродство, и если не знать, что там – обман получается безукоризненным. Отец всё так же занят своими мыслями и по большей части молчит, тишина за столом висит мёртвая, скоро достигнет критической отметки, и Чимин не знает, что должно произойти, чтобы время изменило свой привычный ход. Чтобы, например, обращённый к нему – будто бы между делом, так, лишь поддержать светский разговор – голос матери: – Давно ты к нам не заходил. Хотя бы своим оттенком напоминал что-то вроде «А мог бы приезжать и почаще, мы с папой скучали, знаешь ли», а не звучал как откровенное и безразличное: «Можно было бы и не нарушать эту славную традицию и дальше». Руки дрожат, и Чимин на всякий случай отодвигает от себя нож подальше. Ещё чуть-чуть и он вспорет себе горло вилкой. – Были д-дела, – уронив взгляд в тарелку, выдавливает Чимин. Вряд ли его ответ вообще требовался, но сидеть в безмолвной тишине уже совсем становится невыносимо. Когда-то, Чимин помнит, мать души в нём не чаяла. На блюдечке с голубой каёмочкой, как подношения, стоило только пожелать – появлялось всё; сначала горы игрушек, живые роботы, куча плюша приближенных к натуральности мягких зверей, башни из конструкторов и всё-всё-всё, на что указывал детский пальчик, тут же попадало в маленькие руки. Позже, вместе с тем, как рос Чимин, росли и игрушки – в цене и значимости. Мать, как куклу, одевала его в брендовые вещи именитых дизайнеров, заказывала часы из последних коллекций, что на запястье опускались скорее наручниками, чем аксессуаром, выбрала лучшую частную школу, университет, бросала к ногам возможности съездить туда, сделать то, купить третье. Она ухаживала за своим драгоценным цветком, как могла. Как считала нужным – одаривая подпитывающими мальчишеское эго дорогими удобрениями: золотом, драгоценными камнями и иллюзией мира, лежащего у ног. Чимин только спустя годы смог понять, что он – всего лишь один из тысячи цветов в её обожаемом саду. Что он потерял для матери всякий интерес, как только перестал быть в её глазах прекрасным созданием. (как букет из завядших цветов, который непременно отправляется в мусорное ведро) Поэтому на вопрос «И чем же ты был занят?», он не спешит вдаваться в подробности и коротко рассказывает: – Снимаюсь для каталогов и рекламы у одного раскручивающегося дизайнера, – и, немного подумав, добавляет: – У нас заключен контракт, – видимо, для придания веса словам. Женщина, наверное, была бы в восторге от подобного расклада, если бы дизайнер был известен если не на весь мир, то хотя бы на половину точно, а «новый» и «раскручивающийся» никак не попадает под определение «достойно», поэтому она только качает головой, как бы говоря, ну что ж, могло быть и хуже. – Что, в модели подался? – с усмешкой доносится со стороны отца. Чимин поднимает глаза и… сглатывает. Это первый раз за ужин (и вообще за сегодня), когда его взгляд напрямую сталкивается с пронзительным взглядом мужчины. Отец не поприветствовал его, когда Чимин появился на пороге, отстранённо посмотрел и на этом – всё, и в целом воспринял его присутствие весьма холодно, будто в дом залетела какая-то букашка: ни больше ни меньше, что Чимин с каждой новой секундой всё сильнее сомневался в правильности своего решения приехать сюда. Потому что он смотрит в глаза отца и… Не может. Не может не чувствовать себя хоть на малость не таким ничтожным, как сейчас, он не может и рта раскрыть, чтобы что-нибудь сказать (серьёзно, а что ему вообще можно сказать? «Папа, ты правда играешь на две стороны?» или, быть может, «А мама знает, что ты руководишь поставками оружия для северо-корейской армии?» или, что ещё круче, «А меня бы ты продал, если бы тебе достаточно заплатили?» – одно лучше другого просто). Чимин пытается, но не может перебороть себя и, не выдержав, как жалкий пёс, отводит взгляд в сторону. Он наивный идиот, если хоть на мгновение допустил мысль, что его появление в этих стенах способно что-то изменить. – Что ж, ничего удивительного. Этого стоило ожидать, – с ещё большим ядом в голосе продолжает мужчина. – Тебе там самое место. Среди размалёванных кукол-пустышек, не стоящих ни гроша – не произносит вслух он, но Чимин слишком явно читает это в брошенном брезгливом взгляде; настолько, что в груди всё болезненно стягивает. Чимин просто хотел увидеть своих родителей. Но теперь он даже не может поднять на них глаза. Будто они друг другу невозможно, непреодолимо чужие, будто бы он – и не их сын вовсе. Впрочем, судя по всему, очень похоже, что теперь так оно и есть. – Вещи свои забрать не хочешь? Чимин отрывает взгляд от тарелки и шокировано смотрит на отца. Его глаза округляются, когда смысл сказанных слов медленно просачивается в сознание, в них – настоящий испуг, с которым Чимин поворачивается к матери, но та отзывается лишь холодным молчанием. Его не просят забрать вещи, это не забота. Его просят убраться отсюда и больше никогда не появляться. – Мне… мне они не нужны, – запнувшись из-за давящего кома в горле, севшим голосом отзывается Чимин. – В этом доме они не нужны тоже. Это становится последней каплей, переполнившей чашу. Чимин бросает вилку, свои жалкие попытки исправить хоть что-нибудь и почти неслышимое: – Делайте с ними, что хотите, – дрожащим голосом, и со скрипом ножек стула по паркету выскакивает из-за стола. Он хлопает входной дверью с такой силой, надеясь, что стеклянный узор зайдётся трещинами и разлетится на куски. Но в действительности битыми осколками осыпается лишь его сердце. // Хосок со скучающим видом глазеет по сторонам, покачивая головой в такт музыке на минимальной громкости, и от затянувшегося безделья почти сдаётся во власть вязкой дрёме, как дверца с пассажирской стороны резко распахивается, впуская в салон промозглую вечернюю влажность и Чимина, который падает на сидение и тут же отворачивается к окну, не говоря ни слова. Он прячется как может, но Хосок всё равно успевает мельком заметить покрасневшее лицо и влажные припухшие щёки – да и ещё эти сдавленные всхлипы сквозь плотно сжатые губы и подрагивающие плечи… Спрашивать о том, как всё прошло, и вовсе не нужно. Хосок вдыхает побольше воздуха, стараясь не терять самообладания, и несмело протягивает ладонь, ненароком касаясь руки Чимина: – Чим… Но тот порывисто дёргается, отстраняясь, и бросает резкое: – Поехали. Что Хосок даже теряется на пару секунд. Их как раз хватает Чимину, чтобы осознать, что он вообще делает и насколько грубо он себя ведёт с тем, кто этого уже точно не заслужил. Хосок же сразу говорил, что идея дерьмовая, а Чимин, как упёртый баран, в желании кому-то что-то доказать настоял на своём. Чимин поворачивает голову и извиняющесе смотрит в растерянные глаза Хосока: – Прости. Просто поехали отсюда, – тихо просит он. А Хосок всегда понимает с полуслова, и уже заводит машину. Чимин откидывается на спинку сидения и глухо выдыхает, стараясь заставить испариться застывшие в глазах слёзы. Он украдкой бросает последний взгляд на дом, понимая, что вряд ли уже когда-нибудь сюда вернётся. Чимин не хочет верить. Но убеждать себя в обратном у него больше нет сил.

«Silence fails to bring salvation. Maybe there is none at all?»

__

Относительное спокойствие растягивается почти на целую неделю и превращается в тревожное затишье – вслух об этом не говорит никто, но чувствует, несомненно, каждый. И так случается, что каждый – по-своему. Понедельник и вторник, как самые тяжелые дни, у Хосока уходят на то, чтобы пройти все пять стадий принятия неизбежного (хотя Тэхён уверен, что тот всё ещё завис на первой – отрицание, – но ситуацию никак не комментирует, а только неприкрыто ржёт над скорбным выражением лица Хосока). Ничего не предвещало беды: сразу после завтрака Чимин напялил на себя пальто, сказал, что ненадолго отлучится по делам, при этом лукаво сверкнул глазами и испарился за дверью. А вернулся... Под без конца повторяющееся «нетнетнетнетнет...» из уст Хосока, застывшего посреди коридора с открытым ртом и округлившимися, как у рыбы, глазами, и бессовестный хохот Тэхёна, стоящего позади. На правах лучшего друга Тэхён хлопал ошарашенного Хосока по плечу и заливался диким гоготом без всякого сожаления. – Да ладно тебе, это всего лишь волосы, – вставил свою монету он, – подумаешь, теперь чёрные. А Чимину искренне отвесил: – Тебе идёт. Тот смущенно (какая прелесть) поблагодарил, стаскивая с шеи шарф, а Хосок медленно-медленно, как в фильме ужасов, обернулся и посмотрел на Тэхёна таким взглядом, в котором плескалась вся вселенская несправедливость разом, и замогильным тоном произнёс: – Ты не п-о-н-и-м-а-е-ш-ь, – абсолютно веруя в то, что такая бестолочь, как Тэхён, не была способна оценить весь масштаб случившегося. Откуда ему, недалёкому и крайне сомнительному ценителю искусства, вообще знать, что такое пропускать переливающееся золото прядей сквозь пальцы, вдыхать полной грудью их медовый аромат, встречать каждое утро на соседней подушке рыжее солнце и зарываться в растрёпанные волосы, утопая в апельсиновой неге, просто потому что так было можно. А теперь... Чимин подошёл ближе и сказал что-то про то, что это не навсегда и когда сменится сезонная коллекция, то можно будет перекраситься обратно. Хосок, как пылесос, шумно втянул носом воздух. Тэхён на фоне ржал, как самая последняя дрянь. Чимин пытался сдержаться и не засмеяться тоже, но его хватило ровно до момента, когда Хосок развернулся на пятках и с видом «мне-немедленно-нужно-переосмыслить-свою-жизнь» скрылся за дверью спальни, напоследок выкрикнув отчаянное: – Как? Как можно было стать ещё красивее?! Если на прежнем Чимине его сердце трепетно замирало, то теперь – просто не выдерживало. Потому что да, оказывается, можно было. Сутки спустя на пороге появляется Намджун: он привёз какие-то бумаги Чонгуку, вежливо отказался от гостеприимного приглашения Чимина пройти, назвал всё ещё пребывающего в прострации Хосока ненормальным (он ещё скользнул по нему взглядом «ох, господи, за что мне всё это» – Хосок же в ответ посмотрел своим фирменным «ты тоже нихрена не понимаешь») и сообщил, что несколько дней его не будет в городе. О чём-то пошептался с Чонгуком – никто так и не расслышал о чём; не то чтобы кто-то подслушивал, но высунувшиеся из-за косяка кухни Тэхён с Чимином расстроенно вздохнули, когда навострённые уши ничего интересного не услышали – и отбыл восвояси. Зато – к всеобщему удивлению и вопросительному чиминову «а кто это» – на его месте вечером нарисовался Юнги с двумя пакетами наперевес, в которых что-то очень многозначительно и стеклянно звенело. Вместе с собой Юнги принёс расслабленность, эйфорию и литры смазывающей покромсанную душу жидкости, и Чимину, мигом принявшему облик святого радушия, уже было всё равно «а кто это», даже если это маньяк-каннибалист. Главное, что вино принёс, а уж остальное... Хосок забрал себе в охапку целый пакет, приговаривая, что ему нужнее всех, кое-как отбился от Тэхёна, тянущего свои загребущие ручонки к горлышку одной из бутылок, на что тот обиженно шмыгнул, взял другую, а потом, видимо будучи крайне оскорблённым, раз даже с затуманенным алкоголем разумом не забыл, показывал всем то самое старое видео (откопал же ведь специально!), на котором Хосок, натянув, как гангстер, на глаза козырёк кепки, в свободной худи с матерным английским словом на груди и с сигаретой между указательным и средним пальцем кривлялся на камеру и – о, боже – зачитывал рэп. Чонгук не выдержал и минуты, отполз на другой угол дивана и всерьёз сказал, что теперь уже ему нужно переосмыслить свою жизнь. Чимину было достаточно реалистичных рассказов Тэхёна, поэтому он смотреть и вовсе не стал, боясь, что не сможет существовать с этим знанием в своей голове. Зато Юнги вдруг уверенно заявил, что всё не так плохо и даже – нихрена себе – в парне виден потенциал. Юнги, наверное, просто был очень пьян, но и Хосок – тоже мгновенно накидался в сопли, поэтому он смотрел на Юнги с искренним выражением «брат, я так долго искал тебя, где же ты был все эти годы?» на лице и даже порывался крепко его обнять. Тэхён же, получив смачный подзатыльник, веселился и язвительно ёрничал вплоть до самого воскресения. А потом позвонил вернувшийся в город Намджун и мрачно сообщил, что их дела ещё хуже, чем казалось. Тэхён искренне не понимает, как можно днями и ночами торчать в угрюмой коробке (да, не такой уж и маленькой, но, чёрт возьми, без окон и солнечного света это всего лишь пыльная коробка), поэтому и кабинет Намджуна – как и его самого, впрочем, – переваривает с трудом. Он не имеет ни склонности, ни особого желания ковыряться в своих или – тем более – в чужих мозгах – вот и сейчас сидит, как безмолвный сторожевой пёс, глазеет по сторонам и откровенно скучает. Зато все остальные при делах: задумчиво сведя брови на переносице, Намджун пристально изучает экран ноутбука (компьютер повернут к Тэхёну крышкой с логотипом, и увидеть, что там, не представляется возможным); Чонгук медленно вышагивает из одного угла в другой – мыслительный процесс запущен, а потому усидеть на месте сложно – и вчитывается в бумагу, что держит в руке; и только Хосок максимально приближен к состоянию «а может, ну это всё?», но всё равно упорно молчит, закусив нижнюю губу и устремив взгляд куда-то сквозь. Со всей этой взбалмошной и дурашливой шелухой Тэхён иногда забывает о том, что Хосок на самом деле весьма сообразительный и обладает острым умом. Воспоминания того, как природная говорливость Хосока и умение генерировать нужные слова из воздуха не раз помогали унести задницу целой, всплывают в голове Тэхёна сами собой. Он даже ненароком вздыхает: как же давно это было... Тогда всё было по-другому – и даже они сами были совсем другими. (словно это существовало всё в прошлой жизни...) Тэхён вздрагивает, провалившись в мысли, когда на стеклянный столик у его ног Чонгук шлёпает бумажные листы. Намджун поднимает голову от ноутбука, а Хосок, словно ему дали разрешение нарушить молчание, выдыхает: – Звучит как-то слишком... – Идеально? – хмыкает Намджун, соглашаясь. – Без сомнений. Не может быть так просто. Тэхён же думает, что сообщение, переданное Пак Менсу («отцом Чимина» проглатывается сразу же, как сквозь негласный фильтр), о том, что он хочет решить всё на хороших условиях: заключить соглашение, по которому за определённый договором процент от будущей прибыли, перечисленный на счёт Чонгука, ему отходит вся документация и основной пакет акций компании – платиновый билет, который посадит его в директорское кресло, звучит скорее как полный пиздец, но Тэхён не произносит этого вслух и только посматривает на всех тяжелым взглядом, потому что приписка в конце «обсудить все подробности при личной встрече» не отзывается в нём ни одним цензурным словом. – Подставой попахивает, – озвучивает мысли всех присутствующих Хосок. Намджун закрывает ноутбук, откидывается на спинку крутящегося кресла и складывает руки на груди – он однозначно согласен. – Что предпримем? – ни к кому конкретно не обращаясь, спрашивает Намджун, а Тэхён ещё больше мрачнеет и уже походит на чёрную тень, забившуюся в угол дивана. – А у нас есть варианты? – наконец произносит Чонгук. – Встретимся и узнаем, что ему нужно. Хосок вскидывает бровь, поднимая на него взгляд: впрочем, в методах Чонгука не ходить вокруг да около, рубить на корню и с гранёной точностью цедить слова и эмоции нет ничего нового или несвойственного ему, что Хосок даже на мгновение всерьёз задумывается – стоит немного повзрослеть и из Чонгука выйдет просто идеальный глава (компании, мафиозного клана и всей наркотической империи разом). – Ему нужно убрать тебя с дороги, – лаконично переводит послание-приглашение Намджун. Тэхёна внутренне передёргивает. Он, как Цербер, не сводит с Чонгука глаз, в случае опасности готовый кинуться на защиту в любой момент. – Давай начистоту, – начинает Чонгук, встретившись взглядом с Намджуном. – Пак Менсу сейчас наша главная проблема, так? И он наверняка знает об этом, знает, что, по сути, все остальные слились, а у него в руках лежат главные козыри. Поэтому он попытается избавиться от меня в любом случае. Не получится сейчас – найдет другую возможность. Чего ради оттягивать момент? Мне действительно это всё уже порядком надоело, так что давайте просто покончим с этим побыстрее. Тэхён рассчитывает, что Намджун сейчас ответит что-нибудь вроде «эй, парень, ты конечно крутой и сильный, но ты не Халк, так что попридержи коней», но тот так некстати молчит, видимо, обдумывая услышанное. Впрочем, Тэхён бы соврал, что и сам не увидел в словах Чонгука рациональное зерно: это сейчас Пак Менсу предлагает игру по правилам, в следующий раз с большей вероятностью это был бы кирпич, случайно сброшенный на голову или – тоже, конечно же, совершенно случайно – отказавшие в машине тормоза. Как бы они не пытались выкрутиться, при любом раскладе над Чонгуком нависает угроза, и поэтому единственное, что может сделать Тэхён – быть рядом с ним. Хосок с Намджуном, наверное, молчат по этой же причине. – Ответь, что мы согласны, – не встретив ярого сопротивления, подводит черту Чонгук. Намджун уточняет: – Время и место? Намджун никогда не питал тёплых чувств к отцу Чонгука; прежний босс не вызывал в нём ни уважения, ни желания покаянно склонить голову, и дело не только в том, что его слова и действия не тянули на достойное поведение и не отзывались в сердцах подчинённых восхищением – всё уходило в мелочи, одной из которых была нездоровая тяга Чон Сынхуна к эффектным появлениям, помпезному размаху и склонность брать количеством, а не качеством: разве что фейерверка и красной ковровой дорожки от машины он не требовал, и это не отзывалось внутри Намджуна ничем, кроме тошнотворного привкуса. И, вероятно, подсознательно он ждёт сейчас чего-то подобного и от Чонгука. Но тот говорит: – Не имеет значения, – серьёзно задумывается и велит: – Подозреваю, что нас троих и несколько твоих парней будет недостаточно. Найди надёжных людей. Мне всё равно, кто это будет, доверие – в приоритете. – Чем больше сумма, тем выше уровень преданности, – хмыкает Намджун. – Тогда прекрасно, – Чонгук ухмыляется и наклоняет голову набок. – С этим у нас проблем нет. Если будут нужны деньги – подчисть внутренний счёт компании. Намджун делает кольцо из указательного и большого пальцев, как бы говоря «всё будет в лучшем виде». Хосок жмёт плечами: ему вообще по барабану. Тэхён же складывает одно к другому, дозревает и – заводится с полуоборота, когда услышанное налётом оседает в его мозгах. – «Троих»?.. Я не ослышался? – он поднимается с дивана и прожигающим взглядом упирается в спину Чонгука. Чонгук вздыхает и медленно, будто нехотя, разворачивается: – Всё верно. Вы с Чимином на встречу не идёте. Хосок невольно сглатывает, почувствовав в воздухе повисшее напряжение. Ещё немного – и повалят искры. Тэхён зол, это видно, это ощущается. По потемневшим глазам, напряжённому лицу и поджатым губам. Тэхён зол просто чертовски, когда переспрашивает, стиснув зубы: – Что, прости? Чонгук закатывает глаза – не так очевидно, но Хосок всё равно думает, что зря: не гневи зверя ещё больше, и, быть может, он откусит тебе только одну руку. – Это небезопасно, понимаешь? – однако, судя по тону, Чонгук искренне считает, что у него, как у кошки, девять жизней. Хосок порывается встрять, даже рот открывает, но прежде, чем он успевает что-нибудь ляпнуть, Намджун смотрит на него взглядом «не влезай – убьёт», а Тэхён с остервенением и – обидой? – швыряет в Чонгука резкое: – А я? Что, по-твоему, должен чувствовать я, сидя дома и зная, что тебе в любую секунду могут прострелить бошку? – Тэ... – желая пресечь вспыхнувшую истерику, начал было Чонгук. – Я еду с вами, – перебив, твёрдо заявляет Тэхён. Если до этого момента Чонгук заметно сдерживался, то теперь мрачные тени исполосовали его лицо, а взгляд был до краёв переполнен ледяной сталью. Его глаза наливаются непроглядной чернотой, когда он, глядя прямо на Тэхёна, сцеживает по слову: – Это не обсуждается. Здесь я босс и это мой приказ. Пиздец, думает Хосок про себя, самое время включить альфа-самца. Он, в общем-то, прекрасно понимает, что Чонгук делает и к чему ведёт: намного проще подтолкнуть Тэхёна к чему-то, чем заставить его это сделать, но, судя по тому, как того начинает колотить от накатившей злости, Чонгук всё же немного перегнул. Сжав руки в кулаки, Тэхён буквально выплёскивает змеиным ядом: – Мне плевать на твои грёбаные приказы. И разворачивается, не желая больше ничего слушать, вылетает из кабинета и громко хлопает дверью. Кажется, что сотрясается даже воздух. Чонгуку вдруг становится невыносимо тошно. Тэхён ещё никогда не смотрел на него настолько зло. // Когда Чонгук открывает дверь в спальню и проскальзывает в комнату бесшумной тенью, Тэхён сидит на подоконнике, облокотившись спиной на стекло, и даже не поднимает головы. По тому, как он, никого, естественно, не дождавшись, убежал от Намджуна, можно смело делать вывод, что его конкретно так задело. Что именно – Чонгук, в принципе, догадывается, и свою вину от этого ощущает ещё сильнее. Хотя сначала ему вообще не казалось, что он что-то сделал не так: неужели он действительно виноват в том, что лишь пытался защитить? Неужели его намерения настолько не очевидны, и всё, что в нём есть, это неразбавленный эгоизм? В левом ухе Тэхёна наушник, правый чёрной нитью, как змея, свисает на груди, а из него доносится приглушённое шипение – не заметить появление кого-то ещё в комнате Тэхён не мог, но именно такой вид он и делает: всё так же смотрит на экран телефона и будто бы вообще не слышит робкого топтания возле двери. Чонгук закрывает её за собой, но по-прежнему стоит на пороге, молчит, не зная, как подступиться: извиняться-то он никогда не умел, зато всегда хотел быть правым… Однажды, давно-давно, настолько, что воспоминания совсем размылись и покрылись блёклым нестираемым налётом прожитых лет, Чонгук с Тэхёном крупно повздорили – это, пожалуй, был один из тех немногих раз, когда у Чонгука чесались кулаки и хотелось вышвырнуть упрямого мальчишку из кустов. Останавливало только то, что Тэхён скорее напоминал неказистую тоненькую девчонку с огромными, как у оленёнка, глазами, чем достойного соперника для выяснения силы, и это было бы просто бесчестно. Тэхён тогда яро и с пеной у рта доказывал, крутился вокруг и размахивал руками, причитая: «Это лягушка! Лягушка!», а Чонгук только отводил нос и веско заявлял, что ничего подобного и перед ними только что проскакала жаба. А потом ещё так ехидно скривился: «Ты что, не знаешь разницы?». Тэхён тогда запылал пуще прежнего и обиженно крикнул: «Это лягушка, а ты дурак!», плюхнулся в стороне на траву, недовольно поджал к себе тощие ноги, обнимая колени, и демонстративно отвернулся. Незаслуженное, по мнению Чонгука, оскорбление разозлило и запустило шестерёнки по новому кругу: важным было не выяснить, что в действительности прошмыгнуло в траве (по-хорошему, Чонгук даже толком и не разглядел лягушка там была или жаба), а доказать свою правоту, убедить в том, что именно его истина была единственно верной. Так по-детски и глупо – они даже не разговаривали тогда друг с другом несколько дней, – но с тех пор мало что изменилось: Чонгуку всё ещё было непросто спокойно принять тот факт, что он тоже может ошибаться. А извиняться за то, что он понимает с трудом, – сложнее вдвойне. Поэтому когда он спрашивает: – Мы можем поговорить? Тэхён только усмехается. – Я уже всё тебе сказал, – и, с пару секунд промолчав, язвительно кривится: – Или это тоже приказ и у меня нет выбора? Чонгук обречённо вздыхает: ну конечно, глупо было даже надеяться, что Тэхён не прицепится к этому. – Я не это имел в виду. В ответ слышится только тихий шорох музыки. Отступив от двери, Чонгук подходит к окну; встаёт перед парнем – не прижимаясь к коленям, но достаточно близко, чтобы слышать его дыхание (Тэхён как обычно ходит с открытым горлом, а потом стабильно шмыгает носом с осени до самой весны). Одной рукой Чонгук берётся за свисающий наушник, а другой вытаскивает телефон из ладони Тэхёна, откладывая в сторону. Тэхён не сопротивляется, но и никак не реагирует. Чонгук наклоняется ближе и ставит руки на подоконник по обе стороны от чужих бёдер. – Посмотри на меня, – просит он. – Прикоснись ко мне. Спрячь иголки и позволь прикоснуться мне. Поговори со мной. Спроси всё что хочешь, я отвечу. Обещаю. Но только не говори, что ты не понимаешь меня, – лицо Чонгука уже в паре жалких сантиметров от лица Тэхёна, а его голос садится до полушёпота. – Пожалуйста, Тэхён, всё что угодно, только не говори, что не знаешь, почему я так поступаю. Музыка на телефоне не выключена, и из спутавшихся наушников доносится тихое: «…я не буду ждать, пока мне обрежут крылья». Тэхён поднимает голову, смотрит в глаза напротив и понимает, что в его голове нет ни единого вопроса, они все разом становятся ненужными и бессмысленными, ведь ответ прямо перед ним и даже руку протягивать не обязательно; Чонгук – выход, освобождение и ключ ко всему, что было, есть и остаётся в Тэхёне. (Чонгук – его крылья) Сначала Тэхён хочет что-то ответить, сказать, что да, я понимаю, но и ты пойми меня тоже, окей? но секундой позже думает, что это уже не важно. Потому что Чонгук – понимает; не может, в действительности, не. Сползая на край подоконника, Тэхён разводит колени в стороны и, повиснув на шее, прижимает к себе Чонгука. Прислоняется щекой к его груди и слушает, затаив дыхание, как бьётся чужое сердце. Чонгук обнимает за плечи, кладёт подбородок на макушку Тэхёна и с усмешкой спрашивает: – Ты ведь всё равно сделаешь всё по-своему? Тэхён урчит в его руках, как настоящий кот: ссориться трудно, без Чонгука, пусть даже и пару часов, сложно настолько, что становится совсем невыносимо, зато вот сейчас – лучше и быть не может. – Естественно. Поёрзав задницей, Тэхён, не отстраняясь, проводит ладонями по крепким плечам и, скользя по животу, опускает руки вниз, со всей серьёзностью сообщая: – А ещё ты мне должен. – За что это? – выгибает бровь Чонгук. – За своё плохое поведение. Голова Тэхёна всё ещё облокачивается на грудь: Чонгук не видит, но прекрасно чувствует, как его юркие пальцы уже забрались под рубашку, гладят живот, вырисовывая узоры, от которых под кожей простреливает ток, и очерчивают невидимым контуром кромку штанов. – Что ж, – решая подыграть, сообщает Чонгук, – я готов искупить свою вину. Тэхён ухмыляется. В тишине слышится, как застёжка на молнии медленно ползёт вниз.