Destiny

…небо над его головой раскололось надвое, и было в нём что-то больное – с оттенком реальности – и насмешливо несправедливое. (горький осадок ещё долго оставался на языке). Он никогда не думал, что у его жизни будет такой вкус.

Трава мягко и по-игривому щекотала голые лодыжки, а тёплый полуденный ветерок путался в и без того растрёпанных волосах. Спрятав сомкнутые веки за длинной чёлкой, Тэхён лежал на спине и чувствовал, как золотистые лучи огибают, поглаживая, его лицо, впалые щёки, тонкие – совсем по-девчачьи – руки, выглядывающие из-под широких рукавов футболки (на худеньком Тэхёне она выглядела раза в два больше, чем была на самом деле), поблескивали на острых коленках и тонули в салатной зелени травы. И Тэхён, пожалуй впервые за несколько месяцев, не чувствовал, будто сгорает заживо под этими лучами. Он втянул в себя разогретый до мерцающих частиц воздух и открыл глаза. – Я думал, ты уснул. Сощурившись от ярких лучей, тут же ударивших в лицо, Тэхён повернул голову, щекой касаясь травы. – У тебя что, глаза на затылке? Не отрывая взгляда от альбома на своих коленях, Чонгук пожал плечами, мол, как знать-как знать, и продолжил что-то увлечённо вырисовывать на листе бумаги. У Чонгука, в действительности, тысяча и один талант – он умеет буквально всё. У него получается, даже если он берётся за это дело впервые. Как, например, недавно было с баскетболом. Тогда Тэхён с Чонгуком, как и сейчас, околачивались во дворе и маялись от безделья, а неподалёку Юнги и ещё несколько ребят упорно пытались приделать к невысокому дереву нечто отдалённо напоминающее баскетбольное кольцо местного производства. Самый высокий парень из их компании с раскрасневшимся от натуги лицом подсаживал на плечах сварливого и дотошного Юнги, он шипел, ругался, пока со всех сторон раздавалось «давай ещё выше!», «да бери ж ты правее» и «Юнги, у тебя что, косоглазие, что ли?», но мужественно терпел – даже когда Юнги оставил своё занятие и повернулся вниз, чтобы отомстить за наглую клевету, – и Тэхёну было откровенно жаль его. Когда великая эпопея с кольцом завершилась, все лживые рожи были начищены, а честь доблестно отстояна, Юнги, заметив младших на скамейке, махнул им рукой, приглашая поиграть тоже. Тэхён, по разумению, играть не стал – с его тощенькими ручками, природной неуклюжестью и весьма сомнительными способностями к спорту в принципе он был игроком, мягко говоря, так себе. А вот Чонгук, немного подумав, согласился. И у Тэхёна не то чтобы были сомнения в скрытой силе чонгукового тела, тщательно спрятанной за стройным мальчишечьим корпусом, глазами-бусинками и маленькими ладошками, но то, как тот высоко прыгал к самому кольцу, вёл мяч, со звонким стуком выколачивая из земли песок, и уклонялся от соперников – заставляло его невольно открыть рот в преданном жесте восхищения и удивления. Они были ровесниками, но рядом с Чонгуком Тэхён чувствовал себя совсем маленьким мальчишкой, неспособным ровным счётом ни на что. Но он искренне верил, что когда-нибудь – когда он повзрослеет – тоже сможет стать таким. Или что хотя бы его запястья и лодыжки перестанут по своему обхвату напоминать девчачьи. – Что ты рисуешь? – приподнимаясь на локтях, спросил Тэхён. Ему действительно было очень интересно, над чем так упорно трудился Чонгук. – Потом покажу. Я ещё не закончил. Чонгук был так увлечён, а в Тэхёне и без того любопытство разгоралось сильнее с каждой минутой, что он не выдержал: сев на траве и подогнув под себя ноги, вытянулся вперёд – как бы невзначай, – и нагло всунулся носом в чонгуков альбом. – Э-эй! – негодующе воскликнул тот и спрятал рисунок под ладонями. – Что ещё за… – Я не успел разглядеть, – не обращая внимания на возмущения, перебил его Тэхён, пытаясь заглянуть под пальцы. – Что это? На его лицо выплыло искреннее недоумение, рот вытянулся в форме буквы «о», а глаза стали такими круглыми-круглыми, как у просящего еду голодного щеночка, что Чонгук только обречённо вздохнул и убрал с листа руки. Тэхён тут же довольно сцапал рисунок и принялся разглядывать. На бумаге – от края до края – тянулась широкая полоска космоса, обрамлённая россыпью мелких искристых звёзд, далёкими планетами и чем-то – невидимым глазу, – что казалось Тэхёну невероятно знакомым. Будто что-то, что он уже когда-то видел или трогал. Тэхён поднял глаза от рисунка и посмотрел на нахмуренного Чонгука. Или словно оно было сейчас рядом с ним. – Я ещё не закончил, – чеканно повторил тот и забрал альбом обратно, недовольно зыркая на Тэхёна из-под чёлки. Тэхён только улыбнулся уголками губ и снова лёг на траву. Настоящая галактика с миллиардами ярких звёзд, складывающихся в причудливые созвездия, мерцающими полосами, космическими льдами, туманными дымками и целыми скоплениями планет, на которых совершенно точно есть жизнь. Там было всё. Внутри Чонгука была целая вселенная. Бесконечная от звезды до звезды и прекрасная в своём истинном величии. Чонгук мог прятать её сколько угодно (Тэхён сначала даже поверил в это), но космос стекал с его рук, и с этим ничего нельзя было сделать.

А они не видят, потому что _ не могут_. И дышать в открытом космосе совсем не умеют. Они такие странные, правда?

И Тэхён уверен, что когда-нибудь вселенная Чонгука плеснётся через края и потопит под собой весь мир.

__

Время вдоль металлических стен забора, окружавших дом со всех сторон, всегда тянулось слишком медленно, тягуче, словно мёд из банки, налипший на ложку, и только сидя на крыше под раскрашенным грейпфрутовыми мазками закатным небом, Чонгук понял, что знает Тэхёна уже вот второй год. – И в драку лезть было совсем не обязательно. Насупленный Чонгук сидел, облокотившись спиной к бетонному выступу: взлохмаченный, как промокший воробей, шумно дышащий и невероятно злой. Тэхён же опустился рядом на колени и пытался хоть что-то сделать с сочащейся алыми каплями ссадиной на его скуле. У Чонгука глаз подбит, и завтра наверняка вылезет сочный фингал, а в голове только одна мысль – мало навалял, надо было ещё. Но тот парень так верещал, что почти сразу сбежались воспитатели и быстренько растащили драчунов по углам. – Он сам виноват, – пробурчал Чонгук и сморщился, когда Тэхён приложил ватку с перекисью к его щеке. Тэхён только вздохнул. Вот с Чонгуком всегда так – загорается моментально, словно фитиль свечки от поднесённой спички, грызётся и кусается, как ошалелая бойцовская псина, стоит перед ним только рукой махнуть, а потом ещё несколько часов ходит раздражённый и недовольный, жмётся к углам и шипит на всех, пока не успокоится. – Нельзя бить каждого, чей тон тебе не понравился. Чонгук совсем нелюдимый к чужим рукам, но Тэхёну, хоть и очень неохотно, он позволяет обработать ссадину на лице. Или где придётся – от случая к случаю. Не так давно было: Чонгук хорошенько – со вкусом так – повалялся на футбольном поле, пока молотил кулаками обидчика (и реально ведь зуб выбил), что Тэхёну потом ещё долго пришлось вымывать песок из его мелких царапин на спине. – Ты не слышал, что он сказал, – Чонгук не то чтобы пытался оправдаться – больно надо, на самом деле, но было обидно, что ли, что все вокруг думают, будто это только его вина. Да, драку начал он, но и только. – И не хочу слышать. Потому что мне всё равно, – стряхнув чёлку с глаз, ответил Тэхён. – И тебе должно быть тоже, что бы там про тебя ни сказали. Что они вообще могут знать? Просто не обращай внимания. – Он сказал не про меня, – едва слышно проговорил Чонгук. Промокнув ещё несколько раз, Тэхён выщелкнул скатанную в шарик ватку с края крыши и снова сел перед Чонгуком. – Мне правда всё равно. Почему это так задевает тебя? Тэхён улыбается, когда Чонгук только фыркает в ответ, мол, умоляю тебя, прекрати чушь пороть, и начинает звонко смеяться, когда тот прищуривается подбитым глазом и говорит ехидно: – Потому что только я могу называть тебя девчонкой. И, видя, как лучики расходятся от уголков тэхёновых глаз, Чонгуку на мгновение показалось, что он готов сделать что угодно и драться хоть каждый день, терпеть ноющие ссадины, ушибы и лиловые синяки, лишь бы Тэхён никогда больше не плакал по ночам, стиснув в зубах одеяло, чтобы не закричать в голос. Чонгук знал, что тому снилось, но он ничего не мог с этим поделать. Есть вещи, которые изменить нельзя, как бы не хотелось, и вросшую в сердце густую печаль не вытащить, схватив за края голыми руками, как бы не пытался. Если только с самим сердцем.