Du Foret: Избушка в лесу

Семь дней, семь ужасных дней без Энкелы. Чтоб не рехнуться от тоски, жравшей мое и без того тощее тело, я вела дневник в толстой тетрадке, сразу за геометрическими расчетами по имитации моей смерти.

26.12 Они ушли. Я не верю, что Энкела вернется. Черножопый был омерзительно хорош, и я пойму, если она решила закрыть глаза на его волосатое брюхо. В конце концов, я и сама с трудом держалась, чтоб не раскинуть перед ним ноги. 27.12 Целый день жру сладкую селедку, вспоминая Энкелу. Жру над сортиром, чтоб блевать было ближе. Господи, как они это едят. Или, может, она испортилась? Ах, ладно, плевать. Зато напоминает о моей милой шаманочке. Эх... Увижу ли я ее еще когда-нибудь? 28.12 Снилась Энкела. Голая. Весь день не могу встать с постели из-за дрочки. Как вспомню ее полные сиськи, ложащиеся мне на лицо, и соски у меня во рту... О-о-о, я отлучусь еще ненадолго. 29.12 Отдрочила вчера на Энкелу, теперь чернозадик не идет из башки. Мне жутко от самой мысли о его мерзком смуглом личике, но его запах... Они что, афродизиак мне в селедку подлили?! 30.12 Почему он так легко отказался меня трахать? Передумал? Я некрасивая? Там?.. 31.12 Снова не вылезаю из постели. Простыни воняют рыбой, а я рассматриваю свою вагину в маленьком зеркальце. Пока решала, красиво или нет, опять начала мастурбировать. 01.01 Сегодня седьмой день как нет моей синеглазой красотки. Арабчонок увез ее в свою Арабчандию и нарядил в шелковую паранджу. Надеюсь, она хотя бы главная жена там...

Первого января, днем или ночью, в кромешной темноте, когда я сидела в кухне и гадала на рыбьей чешуе, как же Энкела назовет своих черномазеньких деток, в окно постучали. Хорошо так постучали: деревянные рамы заходили ходуном. Поначалу я решила, что старая сосна таки рухнула на мой дом, зажмурилась и приготовилась сдохнуть под ее грузными колючками – ну а чем не смерть? Когда Азиза вот совсем не звучит... Стук повторился. Я приоткрыла один глаз и увидела... да, да. Да! На заиндевевшее стекло дышали пухлые губы, отогревая его зачем-то. Энкела... Рыбий хвост полетел из рук, а я, неуклюже цепляя ногами все вокруг, помчалась открывать ей дверь. – Нашаманилась! Возьмете второй женой? Милая, милая, хоть десятой... – мы встретились уже у двери, и я, хватая ее за задницу, увлекала за собой в дом. – Дорогая, я буду нянчить твоего Ахмедика, и Махмудику пеленки буду менять, и Алишерчика спать укладывать... – шептала я, стягивая с нее шарф, ватник, уже джинсы. – И Азизочку любить буду, пусть и имя у нее говно говном. Не бросайте меня тут, Энкела... – я уткнулась губами в наскоро оголенный от джинсов и трусиков лобок, затихнув, и расплакалась. Я уже здесь чувствую ее восхитительный запах, от него сносит крышу и хочется... Стоп. А почему Энкела стоит как вкопанная? Не шевелилась, не издала ни звука, даже когда я с наслаждением раздвинула языком половые губы и прошлась по клитору. Ну что, я совсем не возбуждаю ее?! Или она пришла убить меня? Теперь-то уж точно... Вот это озарение. Я запрокинула голову, готовясь к тому, что в мой приоткрытый рот сейчас толкнется дуло пистолета или нож, и увидела... Да что я увидела? Дрожащую и смотрящую огромными ультра-синими глазищами в пустоту девушку. С приспущенными штанами и пахом во влажных разводах от моего жадного языка. «Околела», – пронеслось у меня в голове. «Окоченела и умерла», – приговором. И не дура я? Чистила рыбу, боялась сосны, пока моя красавица билась заледеневшими губками в стекло. Но почему не падает тогда? Я ущипнула ее за голую попу и радостно отметила, что она поджалась. – Кси, ты... – зашептала она побелевшими губами. Живая. Фух. – ...ты рехнулась, пока меня не было. – Нет-нет, Энкела, я нормальная! Я просто скучала по тебе! Очень! Прости! – я стала быстро и неуклюже надевать на нее обратно трусы, подтягивать джинсы, впихивая в них упругую задницу. – Я понимаю, дети... Вам после свадьбы уже с чужими нельзя, да? А с другими женами... А меня он женой не возьмет? А если я перекрашусь, может, не узнает? Ну, чтоб не пугался, что я восстала из мертвых. Он значимая персона у вас все-таки, наверное. Верховный шаман и все такое... Эх-х-х... Я так хочу тебя... – я провела рукой по ее промежности, уже запрятанной обратно в ткань, и вдохнула с руки призрачный сладкий запах, застонала, утыкаясь в нее носом. Я думала, что выдрочила уже все, что возможно, за эту неделю: я никогда в жизни так неистово не трахалась, но у меня опять жарит внизу живота, ее бы тонкие пальцы... в меня... поглубже... – Кси! – А? – Совсем с ума спятила! Ксаватка! – она трясла меня за плечо, но я никак не могла оторваться от вдыхания запаха с ее ширинки, м-м-м... Можно же быть такой сладкой... Я обняла ее за попу и прошептала: – Не пущу... – Да... да... да Кси! Ты рыбы, что ли, переела?! Какая жена, какая Азизочка, Махмудик, Махмедик!.. Что за бред?! – Но твой шаман... – Мой шаман?! – Ну этот, Канделябр твой! Черномазый! Ну, как его... – я, все еще сидя перед ней на корточках, теребила пуговицу на ее джинсах. – Энкела, да вы же сами меня трахали! Ну то есть... он тебя, а ты... – она заткнула мне рот рукой. – Тс-с! Кси, стой! Хотя нет, не стой! Одевайся скорее, нам надо на улицу! У тебя очень душно, рыбой воняет, очень, очень жарко! – Энкела старательно пыталась отцепить мои руки от своей жопы, а я только сильнее сжимала ягодицы. Раздвинуть бы их, вылизать там все... – Сбежать вздумала? Не пущу! – Ну, Ксава-а-атка! – она задрала мою голову, чтоб я видела ее прекрасное лицо. – Мне плохо в духоте... Я никуда не сбегу, обещаю. Хочешь – возьми мою руку, только вставай скорее! Синеглазая смотрела на меня такими взволнованными и просящими глазами, что я сдалась. Поцеловала ее в пах на прощание (а кто знает, может, в последний раз видимся?) и поднялась на ноги. Она тут же стала снимать с вешалки мою куртку, шапку, шарф, вручила эту гору мне, а сама вытащила из угла мои ботинки, подхватила меня вместе с одеждой на руки и выбежала из дома. В одном свитере, как была. Не подняла с пола ватник, который я с нее скинула впопыхах. – Куда мы торопимся? – вопрошала я, прижимаясь к ее телу. Холодно, конечно, без одежды-то, но тут в зоне доступа такие сиськи. Ох... – У меня там рыба, между прочим, на полу в кухне валяется... Гадала на чешуе, как ты малышей назвала. Не признаешься? Что, совсем имена стремные, что ли? Не ты выбирала? Шаман?.. – я, зазевавшись, треснулась башкой о стену. – О Господи, какие сосульки! – Да, сосульки большие... – Слушай, а шатер ваш там, в лесу, да? А твой араб не мерзнет там? Ему вроде солнце нужно, нет? – Ксюнечка, дорогая, родная моя, медовая красавица, помолчи. Приедем, придем то есть, и ты все увидишь, – она звучно вздохнула, и грудь под свитером так и затрепетала, чувственно вжимаясь мне в плечо. Я любовно погладила ее. Едем в шатер, к Азизочке, к арабу... Буду принимать местные устои... Чего только ни вытерпишь ради любимой: я не дергалась. Мы тормознули у какого-то поваленного дерева, и она, усадив меня на него, нависла. Сверлила глазами мою полную покорности судьбе физиономию и качала головой. – Ох, Кси... Нельзя тебя было оставлять тут одну. Но мы ездили ублажать Пиркку. Мерзкую старуху... – Ах, нянюшка... – я повела плечом, ежась не то от холода, не то от упоминания ее имени. – Пиркка она - да... была со мной с самого детства. А я с самого детства ее ненавидела, веришь? – я смотрела в небо, пока Энкела одевала меня. – Нет, не так. Я ненавидела всех, но ее больше всех – потому что именно она проводила со мной больше всего времени. Спросишь, почему не родители? – Почему? – Они обосрались потому что. Едва с моего рождения минуло два месяца и я научилась более-менее осмысленно махать руками и срать, махать я стала исключительно в направлении паха – папы, и сисек – мамы. Ну и срать тоже, понятное дело... – я притихла смущенно. – Попадала я редко, конечно – руки у меня всегда росли из жопы – зато метко. Короче говоря, меня почти сразу попытались сбагрить. – Вот сволочи... – Не то слово! В период с трех месяцев до трех лет меня успели понянчить сто двадцать четыре женщины и восемьдесят два мужчины, – я видела, как Энкела нахмурилась, завязывая мне шнурки. Похоже, она увлеклась моей историей, и я продолжила с еще большим жаром: – Все они уходили калеками и после - никогда не приближались к нашему дому на радиус, меньший радиуса выстрела. Папаня врезал в дверь детской стальной замок и маленькое тюремное окошко. Пожрать подавали туда, игрушки – тоже. Меня боялись, мечтали сдать в детдом (а лучше – в дурдом), но еще больше боялись потерять этим авторитет в обществе. С каждым днем, с каждой новой скорой у дома и увезенного в реанимацию детопаса меня боялись все больше, а вот сдать – все меньше. Еще немного, и я оказалась бы приютной, - я выразительно посмотрела на Энкелу и понизила голос. - Но ту-у-ут появилась Пиркка. Когда она впервые вошла в мою тюрьму, на ней была хоккейная маска, броня по всему телу и розовые резиновые сапоги на толстой подошве. Она пришла ко мне со шваброй в правой руке и погремушкой – в левой, - я уже активно жестикулировала, хмурилась и то и дело трогала девушку за руки, требуя от нее еще больше внимания. – Она оборонялась храбро и уходила от нас своим ходом, но истекая кровью из откушенной руки... оставляла за собой такие красные следы... следищи!.. Вернулась через неделю: из рукава торчал блестящий металлический крюк, в другой руке она так же, как и в прошлый раз, держала погремушку, а глаза блестели остервенением. Я поняла, что между нами началась война. Жестокая и нескончаемая. У няньки были просто стальные яйца... – Кси, – она дождалась, пока я остановилась, переводя дух, – сказка на ночь зашибенная, только еще не ночь и даже не вечер, сейчас даже в Финке рассвет. Скажи мне правду. - В смысле? Это и есть правда! Ты мне не веришь? Энкела смотрела серьезно, протыкая своим синюшным взглядом мне горло. Я вздохнула. - Ладно, я увлеклась, прости... Правду, вечно ты хочешь правду. Но когда же ты сама скажешь мне, где прячется твой драгоценный шаман? - Родители не хотели мной заниматься с самого начала. Похоже, мамка залетела, а аборт делать религия не позволила. Нашли они мне достойную замену себя – шизанутую старуху, ни лыка не вяжущую по-русски и не трахающую свои скрюченные мозги ничем, кроме вязания и котов. Нет, коты – это круто, я люблю котов. Но да, у этой стервы в обычной двушке обитало гребаных два с половиной десятка хвостатых пленников. Два с половиной, ты представляешь?! Она бесила меня с самого детства, но не это – причина того, что произошло после. Я не рассказывала тебе... про одну куклу. Предки купили (что сомнительно) ее, когда мне было семь, хрен знает где. Может, ограбили магазин, а может – Международное бюро мер и весов. Короче, кукла была просто божественная. Она была похожа на эталон, на пластиковое совершенство, а лицо у нее было как сто двадцать содо... прекрасных вещей. Только еще прекраснее, - я остановилась, пуская изо рта струю пара и погладила лицо Энкелы. - Она была точной копией тебя. Я любила ее недолго... - снова я остановилась, считая в уме, - два месяца. Носила с собой обедать, ужинать, мыться, в сортир тоже брала. Но в один из дней... Короче, белобрысая карга продала ее, купила себе кучу новой пряжи и дорогущего мейн-куна-аристократа с голубокровой родословной аж до семнадцатого колена. Дура, – я начала невольно улыбаться. – Думала, все сойдет ей с рук. Но не-е-ет. Я убила Пиркку, устроив пожар в квартире. К сожалению, кроме нее в квартире находились невинные жертвы, пленники, исполнявшие роль ширмы ее... не важно, незаконной деятельности, торговли, короче. Энкела, я подожгла старушенцию, забив на толстопопых пушистиков. И они все... все двадцать шесть... – Это еще не все, но мне нужно вздохнуть. Что она скажет? Она сама похожа на кошку беззвучной походкой и грацией... и острыми коготками, которые успокаивающе скользят сейчас по моей шее, блестят в рассветных лучах, как лезвия. Будет ли она мстить за собратьев? – Старуха не сдохла. Прыгнула из окна двенадцатого этажа и не разбилась, научилась не дышать и не гореть – я не знаю. Суть в том, что она жива и жаждет моей смерти. Жаждала... если ты смогла ее убедить, что я мертва. Мне страшно, сердце колотится, обезумев. Что сейчас будет? Она... она уйдет от меня? Вот уже глазами в сторону косит. Я приготовилась ловить ее, если решит бежать. - Энкела, ты меня вообще слушала? Я тут распинаюсь как бы, стараюсь для тебя, всю правду подноготную рассказываю, а ты влепилась глазищами в лес, будто оттуда сейчас выскочит медве... А-а-а!!! Я орала что было силы, потому что из-за сосны вышел... выплыл... выпорхнул! Большой, огромный... нет, гигантский мужчина! Ростом с саму сосну, в плечах раз в шесть шире – я не знаю, как он умудрился спрятаться за ней! Он подошел ближе и с поклоном грациозно и очень аристократично снял шапку-ушанку - и у меня защипало в глазах от его пышной ярко-алой шевелюры. Волосы струились по мускулистым плечам, закованным в рваную майку (бедняга, на нем даже XXL-ка рвется), по рукам, по бёд... оу... Даже знать не хочу, как я вылупилась на него. Глаза, наверное, по пять копеек, волосы дикобразом стоят... Черт, ну зачем я об этом думаю! Просто... серебристые шорты едва держались на тазовых косточках, а кожа такая белая и чистая, что снег на ее фоне кажется помойкой. Стоп! Снег?.. Зима? Шорты?! - Ты... вы... еще один кореш Энкелы? Вы все, что ли, голыми ходите? Вам не холодно? Эй? Алё-ё-ё! – я размахивала руками перед его безумным лицом, а он улыбался спокойно, тянул ко мне руки... огромные, как уши слона, наклонялся ко мне, скользя по лицу разноцветными бусинками, дышал на меня... убийственным и таким знакомым табачным запахом. Кажется, я открыла рот, кажется, красноволосый этим воспользовался, тут же поцеловав. Кажется, я грохнулась в обморок, и, кажется, этим он тоже воспользовался, потому что очнулась я в его могучих ручищах на такой головокружительной высоте, что со страху вжалась в великана всем телом, попутно осматриваясь. Мы все еще на улице, причем уже не возле дома, а где-то в лесу: кроны вечнозеленых деревьев закрывают и без того слабый свет солнца. – Ксюня... – нежный голос Энкелы доносился откуда-то из-за спины громилы. Голос, конечно, прекрасный, но мне так не хочется выворачиваться и отрывать взгляд от статного длинного носа великана. Невольно думаю о члене, он такой же длинный, красивый... наверное. Прямо под серебряными шортами. – Кси? Не зависай. Это Рэтт. Рэтт Дизайрэ¹. Да, я вижу по твоему лицу, что тебе нравится его фамилия. Это он мой напарник, мой друг и вообще... - Вы трахаетесь? - Иногда. Ты знаешь, перед ним невозможно устоять. Я знаю, знаю. Хочу ревновать и не могу. Вернее, не знаю кого и к кому. Кладу голову на плечо этому самому Рэтту, а он гладит мне волосы. Энкела за спиной стоит, видит все. - А араб? Не было араба? Ты мне наврала, да? Она вздохнула, поцеловала меня в макушку, так и не выплывая из-за спины Дизайрэ. - Да. Прости. Должна была. Если бы ты знала, что тебя трогает он, ты бы не смогла сдержать стонов. Тебя охлаждало отвращение, хоть немного. - А, м-м-м... Трахнуть ты ему меня не дала, чтоб себе перехватить? Хотела его член поглубже, ну признайся? – я смотрела в наркоманское лицо носильщика и улыбалась ему нежно. - Не мне, конечно, зачем... Меня же «охлаждало отвращение». - Ты бы не выдержала. Ты не знаешь, что такое Рэтт. И что такое член Рэтта. И что такое, когда член Рэтта в тебе, когда он горячо дышит тебе в рот... - А вот это знаю, неправда! - Не важно. Ты бы слила всю операцию, застонала бы, выгнулась ему навстречу, юбку бы себе до груди задрала и ноги бы в шпагат раздвинула. В шпагат, хм... Так значит, она все-таки раздвигала, мне не показалось. Хорошая гимнастика, да. Видимо, регулярно тренировки проводит. - А зачем тогда вообще было меня иметь? Не могли просто посмотреть, отфигачить палец и свалить? Зачем был весь этот цирк? Потрахались бы потом или тебе так недоставало ощущений? Тройнушки хотелось, Энкела? Не было никогда и вот вздумалось? - Была, - приглушенно сказала она. – Это же Рэтт. Он меня всюду за собой таскал, и туда, на оргию, - тоже... - Черт! Зачем вы меня трахнули?! - Не мне, а Пиркке нужны были острые ощущения. Кси, ты же сама с ней жила! Или она только в последнее время стала такой подозрительной? Старуха увидела Дизайрэ, решила, что он извращенец... и Рэтт решил ее не разочаровывать. Сыграл в порно-фильме некрофила, отправил твою нянечку в нокаут, отвлек ее от твоего лица. Я молчала. На меня обрушилось столько всего, сразу, вот так... как мусорный бак на голову надели. - И вы не шаманы, да? А она, Пиркка, поверила? - Да. Нет. Почти. Кси, чем она занималась? Что за незаконная деятельность? – Красавица, – низкий голос над головой, немного с акцентом, но он говорит по-русски! Спасает мою несчастную побелевшую шкуру. – Не мучай малышку. Мы оба знаем, чем она торговала. Или ты хочешь подтверждения от Ксюни? Нянька продавала ее сладкое тело на фото. Не мне, - я слышала, как он сжал зубы, и дрожала. – Кси, кивни. Это ведь правда? Я кивнула. Правда, правда, все правда. Слишком много правды, и она известна этим двоим с прекрасными лицами. Мне страшно. Я доверяю им, но... я никому не говорила о том ублюдке, который меня облапал и прикарманил мою куклу, мою любимую куклу! Вспоминала, да, думая о руках араба, который не араб на самом деле, а этот шикарный огромный мужчина. Вспоминала руки того урода. Сухие прокуренные пальцы, как и у Рэтта, но они не были такими... желанными, вот. Желание – вот оно, с самого порога, с имени. - Энкела, расскажи все малышке. – Одним прекрасным днем, – начала она, появившись в поле зрения, – Рэтт Дизайрэ ночевал с одним не очень прекрасным бездомным. Как они оказались вместе – долгая и не очень интересная история, – я просительно проскулила, выгибаясь и заглядывая своему носильщику в бледное лицо: он как раз сосредоточенно мотал на палец тонкую косичку. – Рэтт сам расскажет ее тебе когда-нибудь, если захочешь. Интересно другое: что этот бездомный, лысый и с выпавшими зубами, хвастался моему другу одной фотографией на старом кнопочном телефоне со въевшейся между клавиш спермой, вонючий... Рэтт не оценил фото, и бездомный моими стараниями на следующую же ночь обрел приют в мусорном контейнере. Правда, перед этим он услужливо показал дом няни девочки, что была изображена на фото. Рэтт заглянул к ней в гости, за чашечкой виски предложил навестить воспитанницу в снежной Финляндии, куда ее от греха подальше сослали родители. Обещали няне сослать, потому что, как говорила она, девочка была очень опасна, пыталась ее убить. Няня угрожала судом, и обосравшиеся предки сбагрили дочь. Этот прекрасный мужчина все выведал, а счастливая и пьяная Пиркка засунула ему в шорты все содержимое шкатулки с деньгами, затем – с украшениями, потом старинные часы, хотела сунуть и дорогущего мейн-куна, но Рэтт отказался, скромняга. Отдал убийство в мои руки, а сам поехал за куколкой, моделью “blood”², ее несколько лет назад нашли в доме под снос, много раз перепродали, и она оказалась в Международном бюро мер и весов. Конечно, за красивые глаза куколку Рэтту не отдали, зато предложили недельку постоять в витрине в самом центре Парижа. И он... согласился, да. Пока я тут потчевала тебя всеми сортами рыбы, а сама зажимала нос и жевала бургеры в подвале, этот прекрасный фрик стоял за стеклом, у которого собиралась куча народу. Стекло лизали, на него кончали и пытались выбить. Некоторые субчики ночевали на улице рядом с витриной – обращаю внимание – в декабре! В общем... как только он выбрался из своего заключения, в избушке в лесу разыгрался спектакль на камеру, где Рэтт трахнул меня, которая трахнула твой «труп», окончательно добив этой выходкой Пиркку. Она должна была поверить, но... Я не знаю, сколько раз она пересмотрела наше самодельное порно, сколько раз отдрочила на него свою ссохшуюся пизденку, но она что-то заметила, что-то ей не понравилось, и она приехала. Тсс! Подожди! Я оставила в доме взрывчатку. Как только твоя нянюшка поднимет мой ватник (а она не сможет не поднять, ты же знаешь, финская чистоплотность и все дела, даже если идешь убивать), избушку разнесет вдребезги. Это все. Рэтт? Доставай “blood” из кармана.