Du Foret: Избушка в лесу

Ни зги не видно. Холодрыга, еще и пасмурно. Ну то есть должно быть пасмурно, в темноте не разглядишь, но тут иначе и не бывает. Я собрала вещи и ушла, оставив тяжелый пистолет в постели, чтобы у нее лишних вопросов не было. Розовый чемоданчик медленно и неловко, переваливаясь с колеса на колесо, катился за мной по сугробам. Впереди — глухой непроглядный лес, светать еще не начало, страшно. В каждом собственном шаге мне мерещится то волк в кустах, то дьяволица, идущая следом. Верчу головой во все стороны, размахиваю фонариком, но тщетно: в лесу ни души, только на первом этаже все отдаляющегося дома вяло светится окно в сенях: я не выключала свет. Слезы застилают мне глаза и падают в снег солеными ледяными шариками. Ну вот куда я поперлась в такую погоду... Хоть глаз выколи. А на душе вообще гадко. Я сижу под огромной разлапистой елью, чемодан забуксовал в полутора метрах от меня, и я решила передохнуть. Слушала, как вдалеке отчаянно воют волки. И мне уже не страшно, только очень грустно и хочется выть вместе с ними. И я вою и жду, когда они придут меня есть. Наверное, это будет смерть храбрых. По-прежнему темень. Слышу чьи-то крадущиеся шаги сзади. Закрываю глаза и жду, когда рычащая пасть подберется поближе. Только бы от нее не воняло тухлятиной, ненавижу тухлятину, даже дыхание задержала. — Меня наняли убить тебя, — спокойный голос с акцентом. Тянущий и удваивающий буквы, великолепно поставленный. Я была права, думая, что умру от него на месте, да и пистолет должен быть сейчас при ней. А у меня внутри все обрывается. — Сообщили адрес твоей избушки. Инструктаж не проводили, дали короткое досье на тебя, и все. Я инсценировала падение в сугроб. Надеялась аккуратно слезть с велика и живописно разлечься, но черт тебя дернул посмотреть в окно в неподходящий момент. Поэтому падала наспех, не понарошку и куда придется. Срока на выполнение задания дали неделю. Вообще-то хватило бы и дня, но финнам всегда делают скидки на медлительность. Одна пуля для единств... — Почему ты не убила меня в первый же день?! Шило у тебя из задницы торчит, какая, в жопу, медлительность?! — Да влом было на новое задание тащиться. Я пригрелась у твоего камина, нашла в кухне кучу съедобной дряни, которую дома мне есть запрещают. Кстати, это не злые духи по ночам шастали, от которых ты так тряслась во сне и неприлично ругалась утром, а я — лопала твои бургеры, в подвале. Я готовила тебе так разнообразно, как только могла, спала с тобой, чтоб тебе не было так одиноко, ходила голой, не желая мучить тебя стиркой, молчала, не напрягая пустой болтовней, но вдруг случилось непредвиденное. Ксаватка, ты занялась со мной любовью. — Имя! Какого хрена ты его знаешь?! — от моего возмущенного вопля над головой что-то затрещало, и елка окатила меня снежной лавиной. — Из досье, — девушка как ни в чем не бывало стала отряхивать от снега мои волосы. — Еще там было сказано кое-что, заставившее меня помимо пистолета уложить в рюкзак снотворное, лассо, наручники, баллончик слезоточивого газа, дымовые шашки, слабительное и шокеры-парализаторы. Видимо, ты настолько испугалась моего любимого черного ствола, что дальше копать просто не стала. И хорошо, — она замолчала, посмотрев на меня своими синими глазами. Они светились как ненормальные. Дьяволица... — В твоем досье было написано об ужасной, ничем не обоснованной жестокости, проявляемой ко всем без исключения. Там и про папин вырванный с корнем нос было, и про обритую во сне мамашу, и про зверски изуродованные куклы, и про... — Зверски, значит?! ЗВЕРСКИ?! Да это ты зверь! Решила мстить мне, да?! Думаешь, я жестокая, да?! А ты знаешь, зачем... — я сорвалась в безудержный плач, падая раскрасневшейся мордой в снег, — это все было? И почему... — Ну крошка, ты всегда была врединой, — она наклонилась и примирительно облизала мне щеку, как собака. И я тут же вспомнила о волках. — Оставь меня, я уже трижды решила быть твоей языческой жертвой. Пусть меня спокойно съедят, ты отнесешь мои останки своему идолу, поклонишься, кувыркнешься, трахнешь там кого-нибудь – что вам там положено по обряду. И два в одном! И чертей ублажишь, и твое задание будет выполнено за тебя, — я всхлипнула в темнющий воздух. — В морозилке три лакричных мороженых, я хранила их к нашей свадьбе, но теперь можешь сожрать и без меня. — Детка, не торопись с мороженым, у нас еще все впереди. Там нет волков, это собаки с дач выли на луну, которую никогда не видели, но ищут в небе всю свою собачью жизнь. Ну? – она коварно улыбалась и, кажется, готовила шокер. Я в ужасе отдернула руку, когда она потянулась к ней. Расчётливая, зараза, специально меня отвлекает. — Почему ты пощадила меня? Ты подобрела за время уединения? Устала? Готовила особый сложный план? Я следила за тобой постоянно. И после праздничного ужина стояла над тобой еще час, задержав дыхание и не двигаясь. Думала, ты ждешь, пока я усну, чтобы... — Почему ты не убила меня?! — Нет, почему ТЫ не убила меня?! — Ты первая говори! — Нет, ты! Мы подрались. Она полулежала, облокотившись на мою елку, а я валялась рядом, потирая синяки. — Я классно трахаюсь, да? – я решила нарушить молчание и спросить напрямик о том, что беспокоило. — Что? — она поднялась с земли, отряхнулась и встала надо мной. В поле зрения только огромные ботинки. Толстая рифленая платформа, молнии, кожаные ремешки, хромированные заклепки¹... все такое чудовищное. И как она в таких на велике ехала, ими разве что шею ломать да говно давить. — Я сказала: я так классно трахаюсь, что ты решила вдруг переметнуться на мою сторону? И всё? Тебе этого хватило? — Ты можешь относиться ко мне как угодно. Но теперь ты со мной единое целое. Вспомни. Ночью... — Ты на вопрос отвечай давай. — Господи, ну конечно мне этого хватило! Ты так очаровательно стонешь и закатываешь зеленые глазки, что взгляда не отвести. Жалко, что спать с открытыми глазами нельзя, и получается, что целая ночь впустую, без твоей красивой мордашки. И тут еще, как назло, темно! Пойдем домой, я хоть посмотрю на тебя. Я выслушала ее речь до конца и уже занесла руку врезать по наглой морде, но она опередила меня. Заехала в челюсть и теперь на плече тащит домой. Чемодан остался в лесу или где? Мне не видно. — Он в другой руке, малышка, не сверни шею. Я молчу обиженно. Или просто не могу пошевелить ртом. Неслабо она мне врезала, одним метким ударом будто убила. Я подумала, что это предсмертный бред, когда открыла глаза и увидела мир вверх тормашками. А потом увидела ее задницу прямо перед лицом и передумала. Нет, это не бред, это рай. Она поставила меня на ноги уже на крыльце, с трудом оторвав мои руки от своей упругой жопы. Я, чуть пошатываясь с непривычки, сама вошла в прихожку. Не стала раздеваться, усевшись на злосчастный мешок муки. Разговор мы продолжим здесь. — Они следят за нами? Те, другие шаманы. — Нет других шаманов. Я одиночка. Есть только арабский мальчик-бродяга, который работает посредником между мной и клиентами, передает мне фотки заказанных и каракули заказчиков... словом, делает всё, чтоб я с ними не встречалась. Но парень слепой, зарабатывает на жизнь (одна тысячная от моего гонорара идет ему), ну и шкуру свою спасает от закона, прячась за моей спиной, — она, уже сняв с себя куртку, переводила дух. Морозный румянец как картинка из комикса: ненатуральный и дико контрастирующий с белизной остальной кожи; он совсем не портил ее. – Я еще ни разу не отказывалась кого-нибудь грохнуть, так что, пожалуй, заказчик ждёт только меня. Я предоставлю ему трофеи. Попозже. — Какие еще трофеи? — Хватит, перестань. Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Я ведь тоже, — она интимно наклонилась к моему уху, — играла в куклы. Как ты. Я раскрыла рот в удивлении. Она что, говорила всерьез, когда я перебила ее?! Если она почувствовала всё то же самое... и если она — моя... то я прямо сейчас нажрусь этой муки от счастья! Не успела. Она стягивала с меня куртку, шапку, свитер, убирала всклокоченные волосы с моего лица, а потом водила губами по моей щеке, в легком прикосновении-поцелуе, а я пялилась на закованные в сто слоев одежды холмики – нет, горы! – на груди. Не понимаю, как к ней вообще можно привыкнуть. Каждое утро, проходя мимо ванной и видя ее тень на деревянном полу, я вздрагивала и истошно орала. Она с сожалением отрывалась от своего божественного отражения в зеркале и выходила ко мне. Я горько плакала, но быстро успокаивалась, обнимая ее за сочные голые сиськи и уже по ним вспоминая ее. Хочу их сейчас в руки. — Я ангел, — бесцеремонно сообщила она вдруг. — Э-э-э? – я как раз выкручивала пальцами ее соски и головой пыталась задрать на ней свитер. — Зовут меня так. В паспорте написано – Энкели², но мне не нравится. Оно как-то больно по-восточному звучит. Энкеля-Джамиля, угу. Зови меня как хочешь, но имей в виду, что на людях – только Эйты. Стесняюсь я своего имени, стремно мне Ангелом быть, там же еще обязанности какие-то ангелушные, которые мне, сама понимаешь, вообще не в тему. И кто такое придумал вообще... — Энкела… — прошептала я ей в живот, добравшись наконец до пупка. — Да. Повторяй сколько влезет, а ширинку мою пока оставь. Нужно доесть селедку. А потом мы сядем и поговорим. — Давай рожай быстрее, пока у меня совсем мозги желанием не затуманило и я еще могу слушать от тебя что-то кроме стонов. Тема серьезная, так что – начинай. — Ответь мне на один вопрос. Имя Пиркка Какконен тебе о чем-то говорит? — Это моя няня, — я ошарашенно уставилась на ее крутые бедра. – А что? — Она тебя заказала.

***

После шокирующего сообщения о няне Энкела заткнула мои вскрики глубоким развратным поцелуем и на руках доставила в постель. Раздевала наспех, не переставая увлеченно мять мои сиськи. Вышвырнула лифчик в окно и, проследив, как его тотчас же подхватило ветром и унесло в лес, облизала мою грудь, а потом искусала соски, вырывая из меня стоны не то боли, не то удовольствия, и наконец спустилась с быстрыми короткими поцелуями вниз, с трудом разжала мои стиснутые бедра. Я ужасно стеснялась, ведь в прошлый раз она трахала меня просто пальцами и толстеньким дилдо, в темноте, а теперь... туда, лицом. Я пала под давлением ее сильных рук и расслабила мышцы, тут же закрыла краснеющее от стыда лицо руками. Но долго не выдержала, ведь она бездыханно замерла, рассматривая что-то у меня в паху... что? Я посмотрела сквозь пальцы: Энкела улыбалась, уставившись на мои раскрытые половые губы и горящий нетерпением клитор, и хищно облизывала длинные клыки... стоп! Какие еще клыки?! Я поморгала, и видение исчезло, а она толкнулась мокрым языком в мою плоть.

***

— Ксаватка? Окно закрыть забыли, и холодный воздух врывался в спальню, где я лежала с широко разведенными ногами и Энкелой между ними. Она не так давно горячо отлизала мне и поменять позу не захотела, по-прежнему утыкалась приоткрытым ротиком мне в промежность. — Что ты хочешь услышать? У тебя классные тяжелые губки, красивое кукольное личико, и соски приколько встают на холоде. — Ксаватка... — Ну что?! — Расскажи мне. Какое преступление ты совершила? — Я не желаю врать. А значит, ничего не скажу. Извини. И хватит уже дышать в меня, я опять возбуждаюсь. — В досье написано, что ты только закончила школу. Ты била стекла? Взорвала химичку? — Не химичку, — ответила я быстро и сама испугалась. — Не расспрашивай меня. Если однажды все-таки хочешь услышать ответ. Я запомнила... Твои глаза в момент вопроса. Твои влажные губки и сиськи. Я обязательно отвечу. Но не сегодня. — Хорошо. Тогда на вопрос отвечу я. Ты спрашивала меня про трофеи. Так вот я должна привезти отсюда... какой-то кусок тебя. И отрежу его не я, приедет мой посредник... Я округлила глаза в ужасе: — Что-о-о?! Значит, просто застрелить меня тебе мало?! Черт, хорошо, что я не мужик и кастрировать меня для трофея у тебя не получится! Ну что ты уставилась, Энкела? Что? Ты столько раз спасала меня от смерти... спокойной, вменяемой смерти! — я хрипло выдохнула и, высвободившись от ее рук, повернулась на бок и сжалась в комок. — Кси, послушай! — А я даже убить тебя не могу... — я закрыла глаза, и в памяти всплыл белый камень на ее шее. — Кси! — ...ведьма. — Кси! Ну Кси... Не волнуйся, у меня есть план, — я почувствовала, как ее длинные волосы мягко ложатся на мои плечи. Я с трудом удержалась, чтоб не дернуться, но мурашки удержать не смогла. И она нависла надо мной и трогает их, Господи, каждый бугорок на моей коже. Она что, считать их собралась?! — Послушай, малыш. Ты же помнишь этот детский фокус с отрубленным пальцем? — Ты хочешь спрятать мой палец?! Но почему палец?! Я столько лет убила на пианино, святые шама... — мне очень невежливо заткнули рот. — Ты наденешь перчатки, палец загнешь внутрь. Я положу на его место кусочек льда, ты ведь должна быть дохлой ледышкой. Стоять! — она навалилась на меня всем телом, заметив, что я уже подскочила с квадратными глазами и собралась бежать. — Напоминаю, что мой напарник слепой и тупой. Он ничего не заметит... не должен. А потом мы свалим на недельку на его санках, ведь велик ты мне подпортила, крошка. Свалим, арабчонок проворкует заказчице, что пальчик у девочки он отрубил. И все. И я вернусь за тобой. Не реви. Фура будет ездить по прежнему маршруту каждую неделю, ты должна будешь прятаться очень усердно: финны народ подозрительный, — она отпустила мой кривящийся рот и чмокнула в губы грустно. — Покупать, понятное дело, ты ничего не будешь, поэтому распредели еду на каждый день. У нас еще два мешка картошки и один — муки, пару-тройку ящиков чипсов и целая морозилка замороженной рыбы. Надеюсь, этого хватит. — И сколько тебя не будет? — я обвила стройное тело ногами и потерлась, оставляя скользкие и прозрачные разводы на ее животе. — Думаю, не больше недели, но... — она провела рукой по моей влажной дырочке и облизала пальцы, — с твоим-то аппетитом... Я несильно двинула ей в челюсть и прижалась теснее. Нам так мало осталось вместе... и я все еще жива.