Ангел из Зимнего замка

Графиня Уинтер – вампир. Мыслимо ли? Сколько ещё секретов прячут кружевные веера представительниц высшего круга Лондона? Генри О’Брайену всегда приходилось довольствоваться лишь небольшой группой знакомых, раскрытых по чистой случайности, вроде сегодняшней. И хотя многие из них не являлись близкими друзьями, они не стали бы намерено вредить сородичу, скорее оказали бы помощь. Но можно ли настолько полагаться на леди Уинтер? Генри боялся себе это позволить. Поднявшись в свои апартаменты на четвёртом этаже отеля, О'Брайен сел на край широкой кровати, убранной камковым покрывалом, и уставился на разобранные вещи. Будто знал, что надолго здесь не задержится. Вампир леди Уинтер или нет, но она была единственным существом, знавшим правду, а значит, опасной для него. Чтобы оставаться в Мидленд Гранд-отеле, следовало доверять ей безоговорочно, а Генри не доверял. Он вообще больше никому не хотел доверять настолько. Уехать – вот, что нужно сделать. Завтра же вечером взять билет от станции Сент-Панкрас до Глазго. Если старый друг Кэмпбэлл всё ещё обитает там, то поможет обустроиться. Чтобы узнать расписание, достаточно было обратиться к метрдотелю, но Генри не мог просто сидеть и ждать, точно приговорённый к смертной казни. Тем более наступила ночь, и её ласковый голос успокаивал, звал к себе. О'Брайен посмотрел в окно на опутавшую улицы темноту и, ощутив ещё больше желание оказаться внутри неё, покинул номер. Вокзалу Сент-Панкрас было безразлично время суток. Он неизменно свистел гудками паровозов и переговаривался голосами уезжающих и прибывших. Так заманчиво легко было сделать так, чтобы кто-то не занял своё место в вагоне, или же навсегда пропал в огромном Лондоне, куда приехал по делам... Но Генри был здесь не за этим. Он нашёл расписание, завтрашний вечерний поезд до Глазго отправлялся в одиннадцать. Потерпеть ещё одни сутки, и можно больше не думать о леди Уинтер, об Астрид, Вудчестере, об Оливии. Иногда лучше всех решать проблемы умеет только поезд. И всё же эти сутки ещё следовало прожить, а Энжел невольно не позволила забыть о себе так рано. Вернувшись в отель, Генри зашёл в лифт и, помимо швейцара, увидел в кабине леди Уинтер, облачённую в синее пальто с воротником из чернобурки. Заметив О'Брайена, девушка недовольно поджала губы. – Леди Уинтер, – поприветствовал её Генри, удивлённый презрительным взглядом, которым удостоила его Энжел. – Боже мой, мистер, молчите! – заговорила она театральным шёпотом. – Мы же с вами не знакомы! – Боюсь, я не понимаю вас, леди Уинтер, – растерянно ответил мужчина, тоже понизив голос. – А я не понимаю вас и вашей глупой записки! – громко заявила она. Швейцар и ухом не повёл. – Видите, у нас всё взаимно. Только в следующий раз я приглашу вас на встречу и не приду. В качестве сатисфакции встречу я назначу в Саффолке, в полдень, и только попробуйте не явиться. – Боже мой, я в полном замешательстве. Не подумайте, что я пытаюсь обвинить вас во лжи, но, быть может, вы что-то перепутали? Я решительно не понимаю, о какой встрече и записке идёт речь. Кабину легко тряхнуло, и лифт медленно пополз вверх. – Послушайте, прекратите клоунаду. Если уж вы оскорбили меня, так имейте смелость признать это. Иначе, право, я обижусь на самом деле. – Я принёс бы вам свои извинения не задумываясь, если бы было за что, – раздражение Энжел передалось Генри, пробудив в нём ещё и упрямство. – Вы обвиняете меня в том, о чём я не имею ни малейшего понятия. Что за нелепая игра? Энжел едва не прожигала мистера О'Брайена взглядом. Пожалуй, впору было удивиться тому, что пламя может иметь серый цвет. Заговорив, она чеканила слова, точно станок в английском казначействе – шиллинги. – Сегодня я получила записку, в которой вы просили о встрече в холле, в десять часов вечера. Записка была подписана вашим, – она сделала интонационный акцент на слове "вашем", – именем. Понимаете? Генри плотно сжал губы. Игра ли? Леди Уинтер совсем не походила сейчас на фантазёрку, выдумавшую историю забавы ради. Но и он никакой записки не писал, а собственный рассудок сейчас оставался единственным, чему О'Брайен ещё мог верить безоговорочно. – Леди Уинтер, – серьёзно сказал он, глядя ей прямо в глаза, – я не посылал вам записки. Я верю, что вы понимаете мою непростую ситуацию и не стали бы подтрунивать над человеком, находящимся в моём положении. Этому недоразумению, а случившееся, определённо, является недоразумением, должно быть какое-то объяснение. – Недоразумение? – взволнованно спросила Энжел. – Вы верите, что подобное происшествие с учётом всех обстоятельств может быть простым недоразумением? Бог мой, Генри... Записка всё ещё в моём номере, на столе. Идёмте. Как знать, вдруг вы узнаете почерк... – Конечно, благодарю вас, леди Уинтер, – ответил Генри, от души надеясь на то, что никакой записки в комнате не окажется. Сейчас он предпочёл бы любую глупость, любой дамский каприз реальности. – И простите, что невольно вынуждаю вас пригласить меня в свои апартаменты. Лифт остановился, створки раскрылись. – Четвёртый этаж, – безразличным голосом объявил швейцар. Энжел вышла в коридор и продолжила беседу: – Ах, ерунда. Я прекрасно понимаю, что в подобные минуты можно пренебречь нафталиновыми правилами приличия. Простите и вы за вспышку, от которой пострадали. У меня непростой характер. – Она повернула ключ в замочной скважине, распахнула дверь своего номера и улыбнулась: – Зато доброе сердце. Будьте как дома. Нарушая одно приличие, Генри всё же не позволил себе нарушить и второе. Он предложил Энжел войти первой, и только после неё переступил порог комнаты. – Любая на вашем месте была бы оскорблена, не стоит винить свой характер. Мне искренне жаль, что вам пришлось испытать подобное, хоть и не по моей вине, но в каком-то смысле из-за меня. Энжел протянула Генри записку. Оставив его на полминуты, она принесла из спальни экземпляр Библии, принадлежавшей отелю, пролистав, нашла пометки. – Это – образец моего почерка, – сказала она, указывая на фразы "чушь собачья" и "бред сумасшедшего" рядом с отрывком, посвящённым вознесению души в рай. – Как видите, записка написана не мной. Генри не нашёл в себе сил рассмеяться, хотя выходка леди из высшего общества была воистину этого достойна. – Вы могли бы не предъявлять мне столь неопровержимых доказательств, леди Уинтер, я ни на секунду не подумал, что вы стали бы разыгрывать такой спектакль. Но смею вас заверить, что это и не мой почерк. Требуются ли вам доказательства, или вы поверите слову джентльмена? – Я ведь уже говорила, что под одно лишь ваше слово готова не арестовывать вас за что бы то ни было. Но записка... Хорошо бы узнать, кто просил её доставить. – Вы правы, леди Уинтер, но я не смею больше тревожить вас своими проблемами. Я сам узнаю у метрдотеля, кто был тот человек, ни к чему вам утруждать себя. – Генри, вы не могли бы оказать мне одну услугу? – спросила она, невзначай забрав у него записку, чтобы внимательно рассмотреть каждое слово. – Что угодно, моя леди. Как я могу отказать вам после того, как вы приняли участие в моей судьбе? Генри не произнёс вслух, что предпочёл бы, чтобы никакого участия леди Уинтер в его жизни не принимала. Он, конечно, не позволил себе даже в мыслях винить её в череде случившихся неприятностей, но их встреча и его невольная оговорка только усугубили и без того опасное положение беглеца. – Зовите меня по имени, – попросила она и, не нуждаясь в ответе, встала, спрятала записку в карман пальто, которое так и не сняла. – Идёмте, расспросим метрдотеля. – А о какой услуге вы говорили, Энжел? – остановил её О'Брайен, надеясь, что ответ девушки даст ему хоть какую-то возможность избежать совместного расследования и бог знает чего ещё. – О том, чтобы вы вот так вот назвали меня Энжел. И, вероятно, открыли передо мной дверь. Такие вот простые и сами собой разумеющиеся вещи. – Но мне, право, неловко, что вы тратите своё время на меня, – предпринял Генри последнюю попытку. – Джентльмен не должен позволять даме взваливать на себя его сложности. – Я трачу время на себя, – Энжел подпустила холодка в голос. – Я имею полное право знать, кто посмел подобным образом издеваться надо мной. Вы так не считаете? Она сделала несколько шагов и оказалась перед выходом, с вызовом глядя на Генри и ожидая, чтобы он всё же открыл дверь. – Разумеется, вы правы, – взяв себя в руки, спокойно ответил О'Брайен. – Я не могу силой удержать вас. Мне только хотелось бы, чтобы вы понимали, что я представляю опасность для вас. Сказав так, Генри распахнул перед Энжел дверь с таким видом, будто предлагал выбор: пойти за ним, втянув себя в неприятности, или остаться в безопасности комнаты. Он очень надеялся, что благоразумие возобладает, и леди выберет второй вариант. Энжел шагнула в коридор. *** – О, Генри, вам стоило сказать, что вы работаете библиотекарем, что жизнь ваша скучна, и опасностей в ней отродясь не бывало, что даме рядом с вами совершенно нечего бояться или ожидать. Вот тогда, быть может... Она замолчала. Вместо того чтобы подождать лифта, Энжел пошла к лестнице. – Не возражаете? – спросила она. – Все эти новомодные изобретения вызывают у меня гораздо больше опасений, чем ваша близость. – Нисколько, – отозвался Генри. Будто уже понял, что спорить с леди Уинтер нет ровно никакого смысла. – Если кто-то узнал меня, это не сулит ничего хорошего. Друг написал бы записку мне, а не вам. – От кого бы она могла быть? – задумчиво протянула Энжел и проницательно взглянула в лицо спутника. – У вас много врагов, мистер О'Брайен? Вы можете быть со мной откровенны. Даже если не верите в это сейчас... – Вы и без того знаете обо мне слишком много, Энжел. Давайте просто выясним, кто написал записку, и покончим с этим. Я боюсь, что мне в любом случае придётся уехать, но информация не будет лишней. – Хорошо. Оказавшись в холле, они проследовали к стойке метрдотеля. Леди Уинтер нажала на звонок, к ней моментально подскочил сухопарый юноша в накрахмаленной рубашке и черном жилете, поздоровался. – Добрый день, – ответила Энжел, успешно забыв, что за окном ночь. – Сегодня, около половины десятого, мне передали записку, – она продемонстрировала листок служащему и продолжила: – мне бы очень хотелось узнать, кто её автор. Не припомните ли вы адресанта? – Я не уверен, леди Уинтер, – замялся юноша. – Сегодня так много постояльцев въехало. Но, знаете, кажется я припоминаю. Я бы, может, не запомнил, но тот джентльмен сначала просил передать записку некому мистеру О'Брайену, а когда я сказал, что такой человек у нас не останавливался, он тут же передумал и написал записку вам. – У вас прекрасная память, – похвалила метрдотеля леди Уинтер. – Было бы просто замечательно, если бы вы сказали, как выглядел тот джентльмен. – Высокий... Да, точно, он был высоким, крупным таким. Кажется, черноволосым. А ещё говорил немного странно, будто лаял. Не знаю, поможет ли вам это, но тот человек не представился, поэтому большего я вам сказать не смогу. – Вы и так безмерно помогли мне, – заверила служащего Энжел с помощью слов и хрустящей купюры и, вцепившись в руку Генри, поспешила отойти в пустой уголок холла. – Вот теперь мне стало страшно, – искусно соврала она. Любопытство леди Уинтер требовало пищи. – Вы знаете его? – торопливо спросил Генри, которому описание, данное юношей, похоже, ровным счётом ни о чём не сообщало. – Говорите же! – Вряд ли я могу сказать, что знаю его, – срывающимся от мнимого беспокойства голосом зашептала Энжел. – Этот человек говорил со мной, когда я спустилась, чтобы подождать вас. О, да этот шельмец целое представление разыграл! Так коверкал слова, что... Впрочем, судя по лающему акценту, который и метрдотель услышал, он действительно немец. Вильгельм Шольц, так он представился. Вам что-нибудь говорит это имя? – Нет, совершенно ничего, – разочарованно ответил Генри. – Послушайте меня внимательно, Энжел. Забудьте всё, что я говорил вам про возможную опасность, это были глупости. Настоящая опасность началась сейчас. Мы можем вернуться в номер? Я должен вам многое рассказать, и здесь для этого неподходящее место. Энжел молча кивнула. Её лицо стало сосредоточенным, и даже в движениях появилась какая-то расчётливая скупость. Опасность... Приключение! Пока они поднимались на четвёртый этаж, леди Уинтер молчала и точно так же, как ранее этой ночью представляла себе ужасные истории, связанные с братом, проигрывала десятки различных восхитительных сценариев, полных опасностей и неожиданных поворотов, которым мог бы позавидовать любой новомодный роман. Благослови тебя небо, Генри О'Брайен! Сам Генри был мрачен, движение мелких морщинок на его лбу говорило о том, что он о чём-то усиленно думает. Когда они вернулись в комнату, мужчина закрыл за собой дверь и привалился к ней спиной, будто боялся, что иначе кто-то вломится в номер. – Простите, для церемоний больше нет места, – сказал он. – Я не знаю, кто тот человек, но полисмены не стали бы играть в игры с записками, вы же понимаете? Что до врагов, то каждый, кроме разве что вас, в этом городе считает меня покойником и скорее не поверил бы своим глазам... Да и не было у меня столь ярых недоброжелателей. Кроме... но обо всём по порядку. Вы уже знаете, что десять лет я считаюсь без вести пропавшим, так вот, причиной тому были охотники на вампиров. Я не знаю, точнее теперь догадываюсь, но... – Охотники на вампиров, да? – перебила его Энжел и иронично приподняла правую бровь. – Звучит по-идиотски, я понимаю, но, поверьте, я говорю правду. Эти люди на самом деле ищут таких, как мы, и истребляют. Или ловят, – мрачно добавил он. – Генри, вы что-то путаете. Очень давно, очень-очень, если быть точной, до меня дошла весть из Австрии о том, что охотникам на вампиров пришёл конец. Лет десять ещё ходили слухи об одиночках, но организация перестала существовать. И уже очень давно, даже очень-очень, о них никто ничего не слышал. Если бы они действовали, то было бы много шума. И страхов. – Я не знаю, Энжел. Вы можете мне не верить, но я столкнулся с ними, и не убили меня только потому... Ох, лучше бы они меня убили! Я провёл несколько лет на цепи в подвале. Надеюсь, вам будет этого довольно, чтобы не сомневаться в их существовании? Леди Уинтер кивнула. Фантазия в её голове причудливо мешалась со словами Генри. Энжел, с её благополучным существованием и абсолютной безнаказанностью, было почти невозможно переместить описанное О'Брайеном в реальность. – Как видите, мне удалось освободиться, но в этой организации, или что там у них, знают о том, что Генри О'Брайен – вампир. Они единственные, кто не удивится, увидев меня живым. И кто захочет разузнать про меня. Или про того, с кем я общался, – Генри выразительно посмотрел на Энжел. Она внезапно вскочила и заходила по комнате, а затем сбивчиво заговорила: – Но я ведь... О, нет, только не это... Я ведь охотилась сегодня. Я выпила человека на вокзале. Осторожно, очень осторожно... Но если это действительно охотники... Боже, что за ужасные слухи ходили о них два века назад... А если... Что со мной будет? Леди Уинтер остановилась и глянула куда-то за плечо О'Брайена. Ни один романист не смог бы достойно описать, до чего драматично она выглядела в тот момент. Генри отчего-то разозлил её явный испуг, а потому, вместо ласковых слов утешения, он резко произнёс: – Я предупреждал вас! Ещё в тот момент, когда вы предложили разделить с вами ужин, я знал, что ничем хорошим для вас это не кончится. Сначала вам было скучно, потом вздумалось играть в детектива... Ох, Энжел, вы хоть понимаете, каково мне теперь? Из-за меня вы таки впутались в неприятности. Я мог бы просто уехать завтра вечером, а теперь? – Вот и уезжайте! – вскрикнула она, и из глаз покатились слёзы. – Я вижу, что вам вовсе не так плохо, как вы говорите. Обвиняете меня в своей же ошибке. Стоило предупредить самого себя перед тем, как забирать эту чёртову газету! В ней не было никаких пометок, я видела! Вы лгали мне с первой же минуты! Единственное, в чём виновата я – в том, что не обратила внимания на эту ложь и подумала, что она неважна, что передо мной достойный человек! А теперь – уезжайте! И лучше подальше, чтобы новости о том, что со мной сделал Вильгельм Шольц, подольше не достигали ваших ушей и вашей совести! Она упала в кресло и расплакалась, совсем не зло, но обиженно и растерянно, точно маленькая девочка, которую подружки отказались принимать в игру. Генри с досадой откинул голову назад, и его затылок ударился о дверь, на которую мужчина опирался. – Послушайте, Энжел, если позволите вас и дальше так называть, – О'Брайен постарался говорить как можно мягче и терпеливее, – я не хочу переложить всю вину на вас. Вы виноваты лишь в любопытстве, свойственном любой женщине. Моя вина куда больше, вы правы. Мне не следовало подходить к вам, простите. Но сейчас, Энжел, сейчас вы в беде ничуть не меньшей, чем я. Вы неверно оценили мои слова. Я не могу просто так уехать, бросив вас на произвол судьбы, именно поэтому я злюсь. Не на вас, на себя. – Ах, простите, – всхлипывая, заговорила Энжел, и каждый звук так и источал горький сарказм, – к вашему багажу присоединится ещё и дама. Быть может, вы хотя бы оскорблять меня не будете? Куда мы едем? Генри был в смятении. Казалось, ещё мгновение, и он решит, что сбежать одному, оставив коварно играющую словами барышню, не так уж безнравственно. Неужели усомнился в беззащитности леди? Но нет, мистер О’Брайен сдался: – Завтра вечером я собирался в Глазго... – сказал он наконец. – Но теперь мне кажется, что ждать так долго нельзя. С другой стороны, до Шотландии не меньше пяти часов, если выехать сегодня, есть опасность, что прибудем в аккурат к утру. Я бы не стал отправляться в столь долгую поездку поздней ночью... Энжел в волнении поднялась. На её щеках неуместно красиво и трогательно блестели слёзы. – Я слишком чувствительна к свету, – с мукой в голосе заговорила она. – Даже сумерки убьют меня. Глазго – прекрасный выбор, однако сегодня я отважусь лишь сменить отель. Генри, послушайте... Я обещаю быть чудесной попутчицей и не доставлять лишних хлопот. Даже коробки со шляпками не возьму, честное слово, – она робко улыбнулась, обозначая примирительную шутку. – Теперь мне не на кого рассчитывать. Я осталась одна во всём мире. Если покинете меня... Это правда будет конец. Умоляю вас... Энжел опустила ресницы, точно стыдясь собственной слабости и унижения. Она, леди, вынуждена просить о спасении. Умолять. Но она не ропщет, нет, она смирна и покорна. Видишь, Генри О'Брайен?