Ангел из Зимнего замка

Энжел шесть лет, в Уинтер касл пришёл май, ласковый и яркий. Она покачивается на спине своего первого пони, чёрного, с белой звёздочкой на лбу. Пони не очень-то похож на больших, как дома, коней в стойлах замковой конюшни, но нравится девочке. Рэй ездил с отцом специально, чтобы его выбрать. Как же его звали? Тоффи? Скай? Нет, не то... Рэй ведёт лошадку под уздцы. Оборачивается, спрашивает, удобно ли сестрёнке. Удобно, конечно, удобно, я буду лучшей наездницей в Англии, храбрится она и улыбается так, что аж щекам больно. Рэй в свои пятнадцать кажется совсем взрослым, и Энжел безмерно счастлива, что он оставил свои важные взрослые дела, чтобы впервые покатать её на собственном пони. Как же его звали? Боже, до чего здесь тепло... Рэй, посмотри на меня! Обернись же! – Рэй, как его звали? – спросила Энжел голосом малышки, позабыв, что ей не шесть, уже целых два десятка и ещё три сотни лет ей не шесть. Проснулась от собственных слов. – Рэй? – повторила она ушедшему сну и вспомнила, что рядом – Генри О'Брайен, что она задремала у него на плече в тёплом поезде, несущемся к Глазго. А Рэй... – Простите, Генри. Леди Уинтер отвернулась к чёрному стеклу, покрытому извилистыми чёрточками инея. Неужели в детстве и правда было так тепло? А брат помнит? Нужно будет спросить, если они встретятся ещё хоть раз. В груди сжался болезненный ком. В это мгновение Энжел готова была пожертвовать всю свою гордость без остатка ради того, чтобы прямо сейчас оказаться рядом с Рэем. Генри дотронулся до плеча, на котором мгновение назад покоилась голова леди Уинтер, но пальцы задержались там не более мгновения, а потом соскользнули по рукаву пальто. – Вы говорили во сне, Энжел. – Неудивительно. Я так скучаю по нему. А вы скучаете по кому-нибудь? – Скучал. Однако сейчас испытывать это чувство совершенно неуместно, разве что я был бы поклонником самоистязания. Энжел вновь положила голову к нему на плечо и произнесла: – Научите меня не скучать. Я так устала... Это невыносимо. – Боюсь, мой метод вам не подойдёт. – Всё равно расскажите. – Помните, в парке я не захотел рассказывать вам о причинах, по которым уничтожил свой дом? – Генри обратил лицо к леди Уинтер, но, видимо заметив, как близко к губам оказалась вуаль на её шляпке, отвернул голову. – Не уверен, что сейчас этот разговор уместнее, чем тогда, но, если вы просите... Чего уж там, не буду лукавить, мне и самому хочется хоть с кем-то поделиться. Так вот, виновницей того, что со мной случилось, была моя жена. Боже мой, Энжел, если бы вы были знакомы с ней, то никогда бы, как и я, не подумали о том, что Оливия, милая, нежная Оливия может поступить подобным образом. Натравить на меня охотников, подкупить их, чтобы не убивали, а доставили к ней с цепью на шее. Она так и не сжалилась, за все десять лет ни разу не попыталась убить. Только подходила к решётке в подвале и смотрела. И всё же я обманул вас, Энжел, я скучаю. Не по той женщине, что держала на цепи, а по своей жене, по той, кем Оливия никогда и не была на самом-то деле. – Как глупо. – Энжел снова вспомнила лошадку с позабытым именем и Рэя, которого больше никогда не увидит тем, пятнадцатилетним. – Мы с вами оба глупцы, Генри. Тоску по человеку лечит время, глупость же не лечит ничто. Это безнадёжно. – Всё же я убил её. И тоску убью, нужно только то самое время. Не хочу быть глупцом, который любит фантома, клочок ложной памяти. Но с вами-то всё иначе. Не знаю, какая размолвка произошла между вами с братом, но я верю, что кровная связь, жившая три с лишним века, не могла держаться на обмане. Энжел помолчала, расправила складку на рукаве его пальто. Ей как-то совершенно не хотелось думать о злоключениях О'Брайена, одних усилий на деланное сочувствие с него было более чем достаточно. Впрочем, сочувствие это являлось лишь отражением собственного горя, поэтому не было слишком уж обременительным. Её заинтересовала лишь одна деталь – пленение. Проклятье, она считала себя достаточно коварной женщиной, но посадить мужа на цепь... Вот это воистину достойно аплодисментов. Где были эти вдохновляющие истории во времена ныне покойного мужа Энжел, незабвенного герцога Саффолка? – Почему цепь? – спросила леди Уинтер. – Возможно, ей показалось остроумным посадить волка на цепь, как злого кусачего пса? – Волка? Она вам польстила. Вы не похожи на волка. Генри О'Брайен – зверь домашний, я глубоко в этом убеждена. – Это не было метафорой, Энжел. Не возьмусь судить, на кого я похож в своём обычном облике, вам это, конечно же, виднее, но обращение подарило мне возможность становиться самым что ни на есть настоящим волком. – Злым и кусачим? Энжел встрепенулась, воровато огляделась по сторонам – совершенно бесполезный жест. Тёмное купе было пустым, только она и О'Брайен. Леди Уинтер ощупью нашла губы Генри, приоткрыла их указательным пальцем, притронулась подушечкой к зубам. Затем приблизилась и поцеловала. *** Генри, никак такого не ожидавший, не сразу ответил на поцелуй. Почему сейчас? Не пару реплик назад, когда это могло сойти за утешение, не после, когда разговор уплыл бы в безопасную тему. Сейчас. Или волк – не домашний зверь, и Энжел, вечно ждущая от него неджентльменских, сумасбродных поступков, восхитилась его второй природой – дикой? Он сжал её плечо, надавил пальцами чересчур сильно. Девушка тихо застонала – вот и ответ. Захотелось ли ему понравиться, доставить удовольствие леди Уинтер? Генри не решил почему, но поцелуй его стал жёстким, едва ли не грубым. Энжел отклонилась назад, уходя от его губ, но её пальцы продолжили гладить волосы Генри. – Какого чёрта, О'Брайен? – тихо, без тени осуждения, спросила она. – Леди не пристало так выражаться, – улыбнулся Генри, запечатав её губы кончиком указательного пальца. Энжел провела по нему языком, поцеловала тыльную сторону ладони Генри. – Мне позволяли много того, чего не пристало делать леди. – Имел удовольствие убедиться. Генри откинулся на спинку сиденья и прикрыл глаза, то ли вспоминая, то ли решая вздремнуть. Энжел издала в темноте негодующее восклицание. – Ещё раз! – потребовала она. – Ещё раз – что? – поинтересовался он спокойным голосом, не открывая глаз. Она резко отвернулась, сложила руки на груди. – Вот теперь я вас ненавижу. – Оказывается, вызвать в вас чувство так просто. Генри наслаждался. Впервые за всё время с их первой встречи дразнил он, а не она. О'Брайен даже начал немного понимать, откуда у Энжел такой вздорный характер. Может быть, это раздражает окружающих, но самому чертовски приятно. – А в вас, похоже, решительно невозможно, – зло бросила она. – Вы недооцениваете себя, Энжел, – усмехнулся Генри. – Я, кажется, предложила называть меня по имени? Забудьте. Отныне я для вас только леди Уинтер. – Как скажете, леди Уинтер. Генри приоткрыл один глаз, но увидел только часть спины и плечо Энжел. Надолго ли её хватит? Он готов был поклясться, что девушка первой не выдержит молчания. – Здесь есть подушки, – напряжённо сообщила она. – Если не поцелуете, начну кидать их в вас одну за другой. – Тогда у меня будет куча подушек, а у вас – ни одной. Кто же так угрожает, леди Уинтер? – Это был последний шанс избежать ссоры! И вы его проигнорировали! Генри протянул руку поверх плеча Энжел и взял её за подбородок, заставляя развернуть к нему лицо. – Энжел, вы знаете, что совершенно невыносимы? Она рассмеялась. Не иначе подсчитывала, сколько раз за жизнь ей это говорили. – Генри, вы знаете, что ужасно мне нравитесь? Не постоянно, не обольщайтесь. Но иногда – просто ужасно. – Уверяю вас, это взаимно. Всё так же, не выпуская подбородка Энжел, он склонился над девушкой и поцеловал её. Без трепета и нежности, как это бывало, когда он касался губ тех, кого любил, но со страстью и наслаждением, которые, оказывается, даёт свобода от чувств. Хорошо было знать, что и леди Уинтер не ждёт от него ничего иного. А целовать она умела. Да так, что могло снова забиться даже молчаливое сердце вампира. Поезд заскрежетал колёсами, останавливаясь. За окном появились фонари, бросавшие таинственные блики на лицо леди Уинтер. – Это Глазго? – спросила она и, не дожидаясь ответа, поднялась с сиденья.