Ангел из Зимнего замка

Обратно в летний домик он вернулся спустя час или полтора. Леди Уинтер не оказалось ни в гостиной, ни в спальне, дверь в которую была настежь распахнута. Генри сомневался, что девушка ещё не вернулась, а уж тем более, что она заблудилась или попала в беду. Бедой Энжел и сама могла стать для кого угодно. Прислушавшись, О'Брайен убедился в собственной правоте – откуда-то из глубины домика послышалось чуть слышное пение. Он пошёл на звук, по пути успев удивиться, что леди Уинтер любит петь, и оказался перед приоткрытой дверью кабинета. Генри не постучал. Ставшие второй кожей манеры отчего-то не слишком высоко ценились Энжел, а в некоторые моменты, казалось, были и вовсе ею презираемы. Не начать бы жить по её правилам. Леди Уинтер путешествовала по кабинету, трогая каждый предмет, мимо которого проходила, будто была слепой и хотела в точности выстроить в голове картину. Она покрутила в руках закрытую чернильницу на письменном столе, очертила пальцем ониксовую черепашку, добралась до спинки кресла и ощупала выбитый на ткани узор. Всё это время Энжел напевала незнакомую Генри мелодию. Судя по весёлому мотиву, настроение у девушки было замечательное. – Вы теперь должны мне кое-что, – сказал О'Брайен прежде, чем леди Уинтер заметила его появление. – Неправда, – с улыбкой возразила она, поглаживая кончики крыльев фарфорового грифона. – Вы даже не знаете, о чём речь. Даже не поинтересуетесь? – Ну хорошо. И что же, мистер О'Брайен, я, по вашему мнению, вам должна? Он приблизился и отнял её руку от фарфоровой статуэтки. – Всю дорогу к деревне вы болтали, пользуясь тем, что я не могу ответить. Вам не кажется это несправедливым? Теперь я прошу, нет, даже требую, чтобы остаток вечера вы не произносили ни слова, – не смотря на всю строгость тона, Генри хитро улыбался. – Что я получу, если соглашусь на столь немыслимое требование? – Лучше спросите, чего лишитесь, если откажете. Впрочем, я вам всё равно не скажу. Ещё один вопрос, одно слово от вас, и я посчитаю это нарушением уговора. Энжел не раздумывала, она склонила голову перед Генри сразу же. – Любопытство, леди Уинтер, – он отпустил руку девушки, которую до того удерживал, и зашёл ей за спину, – ваше уязвимое место. Стоит немного узнать вас, и этим можно воспользоваться. Энжел замерла, полуобернув к нему голову. В её лице без труда читалось возмущение. Но она смолчала. О'Брайен оглядел её спину, шнуровку простого, но элегантного серого платья, поднял глаза на шею и, минуя взглядом повёрнутое к нему лицо, остановился на сколотых шпильками волосах. Высокая причёска, казалось, едва держалась – тронь, и локоны разольются по плечам. Он сжал пальцами жемчужную головку шпильки и потянул. Она выскользнула легко, следом за ней вторая. К третьей он не успел даже прикоснуться. Тяжёлые пряди обрушились на спину Энжел, презрев застрявшие в них шпильки. Те тихонько звякнули о паркет. Леди Уинтер больше не смотрела на него, она замерла, глядя прямо перед собой, будто ожидала, как Генри поступит дальше. Он отвёл волосы от её шеи и прошёлся по ней пальцами от самого основания до ямочки под ухом, обрисовал подбородок, спустился до ключиц. Генри встал ещё ближе, почти касаясь грудью её плеч, губами – волос. С другой женщиной, не принадлежащей ему, он никогда бы не решился на то, что собирался сделать сейчас. Но с Энжел... После того, как Генри утолил одну жажду, вторая стала всей его сущностью. Он бы сдержал её, с другой – сдержал бы. – У вас красивая шея, Энжел. Если бы вы могли говорить, я спросил бы, могу ли её поцеловать, но вы ведь не можете... Энжел откинула голову назад, выгибая беззащитное белое горло. Генри поцеловал его, повернул к себе лицо леди Уинтер, взяв её за подбородок, нашёл губами губы. Ему показалось, что на них ещё чувствуется вкус той девушки из леса. Конечно же, только показалось. Или он до крови прикусил губу? Не мог, он был осторожен, нежен. Генри пропустил руку между своим животом и поясницей Энжел, нащупал шнуровку платья и распустил завязки. Стянутый вокруг шеи ворот ослабил хватку, позволил взглянуть на белые гладкие плечи. О'Брайен помог им освободиться от ткани – слишком грубой для такой кожи! Платье, задержалось на груди, но Генри, всё ещё стоявший за спиной девушки, ощупью нашёл препятствие, и под лаской его рук оно позволило платью скользить дальше. До талии, бёдер, скрытых нижней юбкой, к ступням леди Уинтер. Девушка перекинула волосы вперёд, прикрывая грудь, но не стала мешать О'Брайену, наоборот, грациозно переступила через платье. Он провёл указательным пальцем вдоль её позвоночника, склонился и поцеловал плечо. Покорность Энжел значила, что не обязательно быть грубым волком, чтобы нравиться ей. На нежность она тоже отзывается. И всё же сейчас Генри был её господином, так ли уж суть его нежного повелевания отличается от демонстрации силы? О'Брайен одной рукой прижал Энжел к себе, другой развязал шёлковую ленту, удерживающую нижнюю юбку. Теперь и она стала светлой лужицей под ногами девушки. На леди Уинтер остались лишь батистовые панталоны с рюшами, да чулки, которые, как решил Генри, не должны покидать своего законного места. В отличие от панталон. Ещё одна шёлковая лента не устояла под его пальцами. И хотя даже сейчас протеста от Энжел не последовало, Генри остановился. Раздевание леди и без того довело его почти до предела терпения. Даже мысль о том, что сейчас она прижмётся к нему обнажённым телом, делала возбуждение запредельным, невыносимым. Как же долго у него не было женщины! А такой, которая бы не стеснялась своей наготы, получала удовольствие от взглядов Генри? Энжел определённо получала. Он знал это, несмотря на то, что девушка стояла к нему спиной. Ощущал в том, как высоко был вздёрнут её подбородок, как выгнута спина, как двигались бёдра, будто умоляя, чтобы он избавил их от лишнего, ненужного. О'Брайен положил ладони на шёлковый пояс-ленту и, изнывая от желания, медленно повёл руки вместе с батистом вниз. Сам Генри опустился следом, встав позади Энжел на колени. Она развернулась и села на пол перед ним. Вместо того, чтобы поцеловать, девушка принялась тереться щекой о его рубашку, точно кошка, обезумевшая от отсутствия ласки. Вместе с одеждой Генри, казалось, снял с неё неизбывное чувство собственного превосходства и даже человечность. Энжел жадно наслаждалась возможностью побыть такой. О'Брайен стащил с шеи платок, торопливо расстегнул и скинул жилет, освободил две пуговки на вороте рубашки и, чувствуя, как дрожат непослушные пальцы, бросил это занятие. Он уложил Энжел на пол перед собой, провёл ладонью от колена по внутренней стороне бедра. Она застонала, не сдерживаясь, не стесняясь, впилась ногтями в спину О'Брайена. – Генри, Генри... – прошептала она. – Ты обещала молчать, – сбивчиво, хрипло ответил он, накрыл её рот ладонью. Другая его рука, ласкавшая Энжел, двинулась настойчивей. Девушка развела ноги, раскрываясь навстречу. Она скинула ладонь, запечатавшую рот. – Не надо. Мы ещё поиграем. Но в первый раз всё должно быть по-настоящему. Пожалуйста. Умоляю тебя. Генри промолчал, наклонился и, целуя её, избавился, наконец, от рубашки, расстегнул брюки. По-настоящему? Что это значит для них? Он знал только, что желает её так, что готов согласиться на всё. Пусть говорит, кричит, поёт. Что угодно. Только бы так же сжимала ногами его бёдра, подавалась навстречу, исступлённо впивалась пальцами в спину.