Ангел из Зимнего замка

Брат обнимает её под вишнёвым деревом во внутреннем дворике Уинтер касла. Вот-вот должен прийти слуга и позвать Энжел на разговор с отцом. Сегодня он сообщит, что просватал пятнадцатилетнюю дочь за мерзкого старика, герцога Саффолка. – Рэй, не отдавай меня, ладно? Рэй молчит. Не отдавай меня, иначе всё изменится. Приходит горничная и говорит что-то неразборчивое, точно сквозь толщу воды или слой ваты. Рэй прирастает плечом к вишнёвому стволу. Горничная берёт Энжел за руку и тащит прочь. Леди Уинтер даже не удивляется тому, как молоденькая девушка может быть столь сильной. Она ведь и сама сейчас очень сильная и способна утащить за собой такую же слабую Энжел в лес. Но ты-то меня не отдавай! Щека Рэя покрывается корой. Энжел тянется к брату и кричит, пока он становится деревом. В последний миг, когда живыми остались только глаза, Рэй переводит взгляд на сестру. Леди Уинтер проснулась, провела пальцами по векам. Слёз не было. Странно. Часы на столике в спальне О'Брайена показывали четыре. Утра? Дня? Энжел взглянула на Генри. Большинство людей во сне кажутся невинными или безмятежными, некоторые – испуганными. Волк О'Брайен выглядел гордым. Быть может, даже горделивым. Энжел до боли захотелось разбудить его поцелуем и получить хоть капельку тепла. Но она была горда наяву, слишком горда, чтобы обманывать саму себя. Леди Уинтер тихо встала, прошла, нагая, в свою спальню, облачилась в ту самую ночную рубашку, что больше похожа на платье, и золотистый шёлковый халат с широкими рукавами. Спустилась в кабинет и отыскала дрянное из-за проведённых в сырости и холоде дней перо, бумагу, чернильницу. Благодаря ночному зрению вампира, она была способна писать не зажигая свеч. Впрочем, Рэю Уинтеру она смогла бы написать, даже ослепнув. "Я тебя ненавижу." Долгая, долгая пауза. Капля чернил неловко растеклась по бумаге. Энжел скомкала лист, бросила на середину кабинета. Несколькими часами раньше она лежала там, куда упало неудачное начало письма, и упоённо кричала под Генри О'Брайеном. Зачем, спрашивается? Ведь... "Я тебя люблю. Было бы гораздо проще, тебе в первую очередь, если бы ненавидела. Ты мог бы развлекаться в нашем доме с кем угодно, как пожелал недавно, – я бы сделала то же самое и упивалась бы этим. Но я не могу. Я постоянно думаю о тебе. Меня это бесит. Меня бесит боль, Рэй. Я не знаю, в какую сторону света крикнуть уже о том, что я устала. Кто успокоит меня, кто утешит, если не ты? Ты помнишь, как звали моего первого пони? Того, на котором ты меня катал. Скажи, пожалуйста, мне не даёт покоя, что я забыла его имя. Забери меня, умоляю. Верни меня. Прижми к себе, пошепчи что-нибудь на ушко. Всё снова станет хорошо. Впрочем, ты же не сможешь этого сделать. Я не напишу обратного адреса. Тебя вообще нет. Ты где-то там, в памяти, ведёшь под уздцы моего первого пони с забытым именем. Сволочь. Ненавижу тебя. Почему ты исчез? Почему я больше не могу говорить тебе всю правду? Почему я больше не могу верить тебе? Впрочем, даже если у тебя есть ответ, ты же не сможешь его передать. Я не напишу обратного адреса. Больно? Прости. Я не смогла смолчать. Прости. Я так люблю тебя. Энжел" Отыскав в ящике стола конверт, леди Уинтер аккуратно написала адрес получателя и запечатала бумагу воском. Ей стало чуть легче. Хотя бы потому, что она призналась сама себе: даже если вернуться в Уинтер касл, как раньше не будет. Раньше... Интересно, это когда? Когда они были людьми? Или когда первую сотню лет Рэй баловал её, безбожно потакая любому капризу, и водил за руку среди миллиона извращённых удовольствий, открывая перед ней одно за другим? Ей ведь нравилось всё. А теперь что стало? Четырнадцатилетняя крошка Сесиль, которую он водил за ручку, с которой говорил порой тем же голосом, ласковым голосом старшего брата, который должен принадлежать лишь Энжел? Она не знала, насколько это правда. Насколько ревность позволяет видеть настоящее. Она просто взяла письмо и понесла в комнату служанке, чтобы та опустила его в почтовый ящик. Энжел без стука толкнула дверь крохотной комнатушки. И тут же упала на колени, свернулась клубком, пряча лицо и руки от света. Четыре часа дня. Четыре дня! Зимой это уже время сумерек, не опасных ни для одного вампира. Кроме Энжел Уинтер. Чёртов свет жёг через одежду, волосы раскалились похлеще, чем от завивочных щипцов. Энжел страшно закричала. Её вопль подхватила служанка. Девушка подбежала к Энжел и застыла в испуге, прижав руки ко рту. Леди Уинтер попыталась произнести: "Закрой дверь", – но от малейшего движения губы потрескались и начали кровоточить, а голос не пожелал повиноваться. *** Генри разбудил крик. Не крик даже – вой, ужасный, смертельный, как ночной кошмар, прорвавшийся сквозь сон в реальность. Мужчина вскочил и, на ходу обматывая одеяло вокруг пояса, босиком выбежал из комнаты. Маленький летний домик не заставил его долго рыскать по коридорам, у каморки служанки О'Брайен нашёл Энжел. Та билась на полу, окутанная дымом и запахом горящей плоти. – Дьявол! Генри бросился к ней. Из комнаты сочился беззубый серый свет, и его прикосновения терзали леди Уинтер, как свора фокстерьеров – лису. В дверях, ломая руки и подвывая от испуга, застыла служанка. – Закрой дверь, идиотка, – крикнул Генри, но, поняв, что женщина одеревенела и не исполнит приказ, даже если ей пригрозить смертью, сам метнулся к дверному проёму. Втолкнув служанку вглубь комнаты, О'Брайен хлопнул дверью, обрубая убийственный для Энжел поток дневного света. – Энжел, Энжел, – позвал он и рухнул на колени напротив девушки. Энжел не ответила. Она подёргивалась, точно получила разряд электричества. Одежда и распущенные волосы липли к красной, точно располосованной острыми когтями, коже. Из трещин сочилась кровь. Генри боялся прикоснуться к ней. Казалось, дотронься – и полосы кожи вместе с тканью останутся на пальцах. Как же она, должно быть, страдает. И всё же лучше просто ждать. Через несколько минут, если идиотка-служанка не догадается снова открыть дверь, всё будет снова хорошо. Раны зарастут, с лица исчезнет выражение муки и боли. – Энжел, – ласковым голосом он заменил несостоявшееся прикосновение. – Сейчас пройдёт. Сейчас... Её тело расслабилось, будто бы слова Генри оказали магическое действие. Через минуту она села, открыла глаза. На её лице больше не было страдания, одна лишь усталость. Только теперь он перебрался ближе к девушке и вместе с этим осознал, что всё его облачение составляет сдёрнутое с кровати одеяло, к тому же неприлично сползшее. Генри торопливо поправил его и бережно обнял леди Уинтер за плечи. – Позволь, я отнесу тебя в комнату? – Ещё минуту... Я посижу ещё минуту. Испугался? – Энжел слабо улыбнулась и положила голову ему на плечо. – Конечно. Ох, Энжел, – О'Брайен провёл рукой по её волосам, не обращая внимания на липкую подсыхающую кровь, льнущую к пальцам. – Я велю служанке приготовить для тебя ванну. После... Когда ты посидишь свою минуту, когда я отнесу тебя в комнату. – Уже можно. Энжел коснулась губами, шершавыми из-за засохших бурых дорожек, его ключицы и чуть не разрыдалась. – Тогда пойдём. Обними меня за шею. – Я уже могу сама... – Энжел обняла Генри. – Но не буду, ладно? – Не надо. Одной рукой он придержал её спину, другой подхватил под коленями и поднялся вместе с Энжел. Ничем не удерживаемое одеяло свалилось на пол. Что ж теперь поделать. После вчерашней ночи было бы смешно переживать за душевное спокойствие леди Уинтер, а служанка не отважится сейчас выбраться из своей каморки. И всё же мысли о неподобающем внешнем виде заставили Генри принести Энжел не в её, а в собственную комнату. Он уложил девушку на подушки и поискал глазами кальсоны. – Тебе лучше? – спросил Генри прежде, чем покинуть её и отправиться на охоту за одеждой. – Ну конечно! – воскликнула Энжел и, подперев рукой щёку, принялась изучать взглядом О'Брайена, надолго задержавшись в области ягодиц. – Кстати, там на полу, должно быть, лежит письмо. Я выронила. Попросишь отправить? Мужчина насторожился, его нога замерла, не успев до конца нырнуть в штанину. – Ты решила сообщить кому-то своё местоположение? – Там нет обратного адреса. И в тексте письма – ни слова. Желаешь прочесть? – Нет, Энжел. Конечно, нет. Я спросил из предосторожности, не более. Если ты говоришь, что не сообщаешь обратного адреса, я поверю тебе, – Генри натянул, наконец, кальсоны, и сразу почувствовал себя спокойнее. Будто облачился в доспех перед боем. – Ты любишь очень горячую ванну или не слишком? – Ты доверишь мыть меня этой глупой служанке или сделаешь всё сам? О'Брайен, совершенно не ждавший подобного, не нашёлся, что ответить. Энжел завернулась в одеяло и произнесла уже совсем другим голосом, мягким, негромким, настоящим: – Просто побудь со мной. Можешь отвернуться. – Хорошо, но сначала мне всё же придётся тебя ненадолго оставить. Вода сама себя не согреет и не нальётся в ванну. Да и письмо твоё... Говоря это, Генри застёгивал пуговицы на рубашке. Добравшись до горла, он обнаружил, что начал не с той, и теперь у воротника осталась лишняя пуговка без прорамки. Только бы Энжел не заметила, подумал О'Брайен, заново расстёгивая рубашку. Процесс одевания в присутствии леди Уинтер длился куда больше, чем это бывало обычно. Хоть Энжел и закрыла глаза, Генри постоянно казалось, что она за ним исподтишка наблюдает. Наверняка, это было сущей глупостью, но руки отказывались прислушиваться к здравому смыслу и совершали все движения без свойственной им расторопности. – Я скоро вернусь, – пообещал О'Брайен, справившись, наконец, с привычной, но оттого не более простой задачей. Как он и ожидал, служанка по-прежнему стояла прямо за дверью своей комнаты. Похоже, шок, от которого так быстро отошла леди Уинтер, намертво приварил её к полу. Женщина даже не шевелилась и походила на золотую статую – след прикосновения мифического Мидаса. – Приготовь ванну для леди Уинтер, – его голос смыл чары, и служанка часто заморгала. – Ну же, слышишь? Леди Уинтер нужна горячая ванна. А потом отправь то письмо. Генри указал на белый прямоугольник, забившийся одним уголком под косяк двери. Поднимать конверт он не стал – боялся, что невольное любопытство заставит взглянуть на адресата. – Тебе всё понятно? Дождавшись утвердительного кивка и проблеска жизни в глазах, Генри вернулся в спальню. Энжел ждала его там же – на подушках. – Знаешь, когда ты жаловалась на особую чувствительность к свету, – заговорил он, приблизившись к кровати, – я думал, это что-то вроде дамского каприза. Но сегодня... Очень больно было? – Довольно... ощутимо. – Энжел произносила слова в подушку, не глядя на О'Брайена. – Я боюсь боли. Генри опустился на краешек кровати, держа спину так прямо, будто на самом деле он сидел за столом на званом ужине. – Я не знаю никого, кто бы не боялся. – Да что с тобой? – Энжел потянула его за руку, вынуждая прилечь рядом. – Нужно погибнуть у тебя на глазах, чтобы ты окончательно потеплел? Хочешь, вернёмся на "вы". Я ни слова, ни взгляда не посвящу тому, что было. Хочешь? Он послушался и лёг на спину, касаясь её плеча своим. – Энжел – ты настоящий вампир, – Генри обратил лицо к леди Уинтер и, посмотрев почти с умилением, улыбнулся. – Ты ведь выпьешь меня всего, без остатка. Чем я снова провинился? – Не знаю. Неласковый. Не по-настоящему. Как будто тебя к чему-то принуждают. То ли я, то ли воспитание. – Мне казалось, ты успела убедиться, что меня непросто к чему бы то ни было принудить. Я не знал, чего ты будешь ожидать от меня после... Было ли это обоюдное удовольствие для двух людей, которые, испив его, возвращаются к положению двух товарищей, путешествующих вместе? Тогда избыточная нежность ввергла бы нас обоих в неловкую ситуацию. Или же это переход к чему-то новому, большему? Не стоит ли мне в этом случае предложить тебе руку? Это не насмешка, Энжел. Девушка застонала и отвернулась. – Боже, сколько шума в твоей голове. Ты настоящий джентльмен... Просто сделай так, как ты хочешь. Не думая о правилах. Просто ты и я. Я приму любой вариант. – Не примешь, – усмехнулся он. – Либо примешь, но не любой. Генри дотронулся пальцами до её щеки, лежавшей на подушке, и мягко принудил Энжел повернуть к нему лицо. – Может, ещё не слишком хорошо, но я изучил вас, леди Уинтер. Ты хочешь, чтобы мир вращался именно в ту сторону, в которую угодно тебе, чтобы всё возможное и невозможное сыпалось в твои руки. В этом нет ничего дурного, напротив даже. Такие люди могут добиться много, говорю тебе, как бывший предприниматель. Но я, кажется, чрезмерно увлёкся... Я не хочу делать вид, что ничего не произошло между нами, это было слишком хорошо, чтобы забывать.Заботиться и быть ласковым с тобой мне тем более не в тягость. Но, порой, ты ведёшь себя точно несдержанный ребёнок, привыкший, что ради каждого каприза люди вокруг готовы расшибить себе лоб. Этого от меня не жди. "Нужно погибнуть у тебя на глазах" – вновь прозвучало в голове голосом Энжел. Боже, именно таким способом его маленькая племянница, в бытность О’Брайена человеком, выпрашивала новые игрушки и вожделенные поездки. Каталась по полу и кричала, что умирает, а потом откидывалась навзничь и задерживала дыхание. Тогда Генри считал, что она дурно воспитана и избалована, клялся, что его собственные дети никогда такими не будут... – Энжел, – сказал он тихо и ласково, сопровождая слова поглаживанием по щеке, – тебе не обязательно умирать, чтобы получить моё внимание. Тебе вообще не нужно прилагать для этого каких-либо усилий. Лишь взглянуть не внутрь себя, а вовне. Тогда ты увидишь, что у тебя уже всё есть, или даже то, что ты в этом вовсе не нуждаешься. – Дело не во внимании. Я могу поджечь этот дом и получить всё твоё внимание без остатка. Но вот что это будет за внимание? Ладно, пустое. *** Энжел прикрыла глаза и замолчала. До чего же непросто с этим О'Брайеном... Решил её перевоспитать? Да нет, просто говорит, что не примет такую, какой она является. Ну и ладно. Ну и чёрт с тобой. Обычного презрительного безразличия отчего-то не появилось, а стало грустно. Не так, как когда она писала письмо, о, нет, то было яркое, раздирающее чувство с едва ощутимым привкусом сладости. Теперь стало просто грустно, тихо и бесцветно. Генри не стал ей отвечать, видимо, почувствовал, что это уже и не требуется. А если и требуется, то нечто совсем другое. Он подвинулся ближе и, приобняв Энжел, положил её голову себе на грудь. Погладил волосы, говоря при этом что-то успокаивающее и малосвязное. В комнату тихо постучались. Служанка приоткрыла дверь и через щель сообщила, что ванна для леди готова. Энжел поднялась с постели. Одежда, потревоженная движением, в нескольких местах болезненно отодралась от кожи. – Так ты пойдёшь со мной? – спросила она просто чтобы что-то спросить. – Пойду, я же обещал. Вместе с Генри Энжел спустилась в ванную комнату. На бортике ванны лежало полотенце, на настенном крючке висела сменная сорочка. Коротко взглянув на О'Брайена, девушка скинула халат. Мужчина не отвернулся, но взгляд его был направлен в сторону. Энжел стянула сорочку, шипя скорее от неудовольствия, чем от боли, бросила её на пол и перешагнула через бортик медной ванны. Блаженствуя, она откинула голову, прислонившись затылком к нагретому металлу. – Стоило попросить тебя захватить книгу. Обожаю, когда мне читают вслух. Генри прошёлся от одного края ванной до другого и, будто бы не находя себе места в этой комнате, опустился прямо на плитку. – Ты ведь не заставишь меня идти и рыться в твоих вещах? – спросил он, разглядывая выгнутые ножки ванны. – Впрочем, наизусть я помню не так много. Разве что пару стихов, которые прочёл, листая твой подарок. – Генри, Генри, тебя же невозможно заставить! – поддразнила Энжел и брызнула в него водой. – Невозможно, когда речь идёт о важных вещах, а не о безделице или услуге, которую любой джентльмен обязан оказать леди. И не трать на меня воду, – уже менее серьёзным тоном добавил он. Энжел погрузилась в ванну с головой, с силой потёрла лицо, а затем и всё тело. Первое время после обращения её забавляло, что можно оставаться под водой час, два, сколько угодно, и ничего плохого не случится. Вынырнув, она раскидала мокрые волосы по плечам. Положила одну руку на бортик ванны, вторую протянула к Генри, точно пытаясь притронуться. – Как ты умудрился стать вампиром? Он поднял глаза и коснулся взглядом кончиков её пальцев, с которых на пол сорвались две жемчужные капельки. – Можно сказать, что я попросил. Нашёл способ, заведя нужное знакомство. – Твоё благородство не смутила цена за бессмертие? – Боюсь, моё благородство ты несколько переоцениваешь. Тогда меня волновало не столько бессмертие, сколько новые возможности: молодость, сила... Признаться, больше всего я рассчитывал на особые способности вампира, о которых был наслышан. Например, внушение своей воли. О, как я надеялся, что именно этот дар получу. Но, как ты уже знаешь, я получил волка – совершенно бесполезного в деловых переговорах и накоплении капитала. – Зато у него красивая шерсть, – улыбнулась Энжел. – А что будет, когда ты заработаешь очень много денег? Через год или два? – Она добавила тут же, едва уловимо изменив интонацию: – Тебе нравится называть меня по имени? Очень часто произносишь... – На который из вопросов мне ответить первым, Энжел? – Разумеется, на последний. – Мне всегда казалось, что упоминание имени делает разговор более личным, доверительным, заставляет собеседника слушать внимательнее. Энжел разочарованно фыркнула и опустила руки в воду, поставив на ботик ванны подбородок. Генри моментально добавил: – И, разумеется, у тебя очень красивое имя, его приятно произносить. – Вот теперь – совершенно не верю. Это всё твои предпринимательские штучки. Втереться в доверие, расположить к себе собеседника... Правда, Генри? – А вот тут ты не права, зачем бы я сначала раскрывал тебе свои секреты, а потом пытался бы воспользоваться этой тактикой? – Чтобы убедить в искренности, разумеется. Если бы мне нужно было кого-то облапошить и провернуть выгодную сделку, я бы так и поступила. – Предпринимательство у тебя в крови, – почти восторженно заметил Генри. – Не будь ты графиней с неисчислимым наследством, смогла бы сама сколотить себе состояние и быть независимой богатенькой барышней. – Скукоти-и-ища. Зачем тогда вообще нужны мужчины? Одно из четырёх удовольствий сразу пропадает. Мужчины, кровь, путешествия. И иногда – женщины. Если ты живёшь вечно, то не имеешь права отказываться ни от одного. – Неужели же мужчины нужны лишь для того, чтобы от них зависеть? В наше время женщины получили куда больше свободы. Впрочем, я не настаиваю. Лично мне было бы приятнее самому заботиться о благосостоянии моей супруги, хотя и не стал бы препятствовать, вздумай она поучаствовать в увеличении семейного бюджета. – Ты не ответил. Что будет, когда он увеличится? Это ведь не вечная цель. – Ирония в том, что, будучи человеком, я мечтал о состоянии, которого хватит на всю оставшуюся жизнь, а став вампиром, обнаружил, что большая часть людских ценностей больше не имеет смысла. Хорошая еда? Удобства для тела? Чушь и вздор. И всё же я привык к достатку, не могу отрицать. Однако тяга заработать все деньги мира прошла сама собой. – А вместо неё-то что? – нетерпеливо спросила Энжел. – Просто жизнь... – как-то растерянно ответил О'Брайен и, в первый раз за время пребывания в одной с Энжел комнате, посмотрел на неё. – У меня были друзья, семья. Мне не хотелось, чтобы жизнь вампиром отличалась от того, как было раньше. Я не понимаю, Энжел, что именно ты хочешь узнать? Не мечтал ли я купить себе необитаемый остров или построить собственный замок? – Сколько-то лет спустя мне стало казаться, что для вечной жизни необходимо иметь страсть, хоть какую-нибудь. Неисполнимую мечту. Понимаешь? Всё приедается. Вообще всё. Ты просто... – девушка вдруг усмехнулась и мечтательно уставилась в потолок. – Ты просто ещё слишком молод. – Может и так. В конце концов, я прожил немногим больше обычной человеческой жизни. Не успел заскучать. А у тебя? – Генри поднялся, прошёлся по комнате и неожиданно оказался у изголовья ванной. – У тебя есть такая страсть? – Да. Энжел взяла его за руку и, выгнувшись, прикусила большой палец О’Брайена, поласкав языком подушечку. – Знаешь, главное в мужчине – это руки. Лицо, плечи, руки. Но руки всё же важнее. Ими он будет тебя касаться. – Буду иметь в виду, – Генри опустился на одно колено, закатал рукав рубашки на той руке, которую удерживала Энжел. – Мужчины в этом смысле более прозаичны. Только поэт или художник будет восхищаться белизной шеи, тонким запястьем, выступами ключиц. Упоминаемые части тела он легонько задевал мизинцем. Энжел, прикрыв глаза, подавалась навстречу едва ощутимой ласке. – Выходит, ты поэт? Вчера ты начал именно с комплимента моей шее. – За всю жизнь не написал и двух рифмованных строчек. Я совсем не имел в виду себя, теперь мне даже неловко, – пальцы его замерли у основания шеи Энжел, рассеянно нырнули в ярёмную впадину. – Что ты считаешь самым красивым в себе? Энжел печально улыбнулась, вновь вспомнив Рэя. – Губы. Да, да, мои асимметричные, тонкие губы. – Тебе они подходят. Только умоляю, не спрашивай у меня того же. – Нет, нет, не желаю, чтобы ты отсыпал себе комплименты. Гордец Генри О'Брайен – это была бы чума похлеще египетских казней. Как ты можешь так долго стоять рядом с обнажённой женщиной и касаться её лишь мизинцем? – Раз уж о достоинствах внешности ты мне судить не позволяешь, то придётся говорить о достоинствах характера. Например, о выдержке и терпении. Ими я, пожалуй, мог бы гордиться, – Генри улыбнулся скорее себе, чем Энжел, склонился к девушке, коснувшись подбородком бортика ванны. – Тебе не нравится, когда медленно? – Нравится. Но не подряд. Начинаю чувствовать себя похотливой девицей рядом с пай-мальчиком. Да и любой женщине необходимо знать, что её хотят, дико, необузданно, по-звериному. – Боюсь, этот разговор уже делает невозможным звериную страсть. Она возникает спонтанно. Генри отстранился и убрал руку, нежно ласкавшую шею Энжел. – Я уйду сейчас, а ты закончишь с ванной, оденешься и вернёшься к себе. Сделаешь так, как я говорю? – Иногда ты меня просто бесишь, – с безупречным спокойствием произнесла Энжел. Развернулась, положила нагревшиеся мокрые ладони на щёки Генри, поцеловала его в лоб. Затем встала, завернулась в полотенце, ловко подхватила с пола халат и пошла, оставляя за собой мокрую дорожку, стекавшую с непросушенных великолепных волос. О'Брайен догнал её до того, как она успела шагнуть в коридор. Обнял за талию, притянул к себе. Мокрые волосы впечатались в рубашку на его груди. – Уйти должен был я, – зашептал Генри, сжимая объятия. – Ты совсем никогда не слушаешься? – Тебя – ещё ни разу. Не вижу причин начинать. – Может, если бы послушалась, увидела бы? А может и нет, в любом случае, сейчас ты попалась, – он небольно прикусил её шею под самым ухом. – Отпусти, – ровным голосом попросила Энжел. Чёртов О'Брайен, вздумал дрессировать её, как декоративную собачонку? Дашь лапу, получишь сахарок. С переходом на "ты" и возрастающей долей открытости лучше не становилось, возникал только какой-то несусветный бред. Кем он себя возомнил?! Но, как бы леди Уинтер себя ни накручивала, она не повысила голоса. Если на Генри крикнуть, вырваться силой, уколоть острым словом, он будет отмерзать пару дней. Ей этого не просто не хотелось, она этого боялась. – Отпусти, – повторила Энжел и, повернувшись, нежно поцеловала его в щёку. – Момент ушёл. Я просто хочу надеть что-нибудь сухое. Ты теперь, должно быть, тоже. Генри убрал одну руку, вторая же осталась лежать на пояснице девушки. Пожелай та – смогла бы выскользнуть в любую секунду. Он взглянул в лицо Энжел. – Ты прожила со своей красотой столько лет и продолжаешь сомневаться в том, что желанна? Что тебя обидело? Что я хочу вкушать тебя как могу долго, а не хлебнуть одним большим глотком? Энжел не нашлась, что ответить. – Ты ставишь меня в тупик. Я к подобному не привыкла. – Она было сердито свела брови, но, внезапно вспомнив кое-что, рассмеялась: – Мистер О'Брайен, вам говорили когда-нибудь, что вы совершенно невозможный? – Нет, ни разу. Только, что у меня невероятно красивого цвета глаза, – Генри засмеялся вместе с ней. – Тебе не кажется, что мы поменялись ролями? Раньше в тупик меня ставила ты. – И в какой роли тебе больше нравится? – Определённо в новой, хотя я, в отличие от тебя, сделал это ненамеренно. Но ты можешь попытаться мне отомстить. – Разрешаешь? – вкрадчиво спросила Энжел и обняла Генри, прижавшись всем телом. – Даже настаиваю. – Тогда сейчас я уйду первой. Поднимусь наверх, переоденусь, и подумаю, как это сделать. Девушка резко отстранилась и, развернувшись, открыла дверь.